– Добавим белладонну, – словно самой себе, но все же вслух проговорила мать. Таким же познавательным тоном она когда-то давно обучала любимого сына, собирая его с собой на прогулку с травницами. – Белладонна поможет нам наверняка.
– Мама, – серьезно обратился к женщине Герман. – Мы нашли поджигателя.
Лина, словно не слыша ни слова, исходящего от своего ребенка, продолжала готовить материал к пропитке. Она была столь сосредоточена делом, что даже не поднимала головы. Волосы ее, обычно собранные в тугой, красивый пучок на самой макушке, теперь растрепались, открывая взору случайного зрителя уже не редкие седые пряди.
– Мама, почему вы этим занимаетесь? – мужчина подошел ближе, предполагая, что родительница могла плохо его слышать. – Где же мистер Ноббс и Уилли? Разве не должны они готовить лекарства?
– Поздно, – тем же ровным тоном отвечала Ангелина, словно продолжала рассказывать наследнику о действии разных трав. – Поздно уже.
– Да что же вы говорите! – сын был готов к тому, что диалог будет строиться сложно, однако недоумевал, почему он не может даже начаться. – Им приказано рядом быть. Не должна супруга больного заниматься и этим!
– Он не болен, – в лице матери не промелькнуло ни единой эмоции. – Он умирает. От смерти лекарства нет.
Опешивший от новости отпрыск сделал непроизвольный шаг назад. Тирания отца, та боль, что красной нитью проходила через род, врезалась в сущность каждого, носившего их фамилию. Однако страх перед неизвестностью, что теперь настигнет и порочное детище Бодрийяров – «Фармацию Б.», и семью, что неизбежно стала зависима от монстра, выращенного на их боли, – был сильнее, чем любое из чувств, поддающихся описанию. Герман испытывал этот ужас однажды, в момент, когда черная полоса вышла за пределы его каждодневной жизни и коснулась всех его окружающих – в миг, когда Николас получил рану от ножа почившей Макты. Валериан, как довелось понять старшему брату этим днем, был не готов ни к чему, кроме бесконечных демонстраций успеха, начертанного на крови людей. Он не знал, как вести эту гиблую лодку дальше, хоть и обучался этому с малолетства.
– Вероятно, это лишь худший из исходов, – постарался успокоить мать молодой мужчина, хотя верил ее словам безоговорочно. В опыте мистера Ноббса сомневаться было грешно. – Все еще может быть хорошо.
– Его душа не с нами уже день, – отвечала Лина так, словно ее руки работали как заведенный механизм, а сердце было далеко-далеко от истины, что черным грузом теперь повисла над семейным гнездом. – Лишь тело мучается. Белладонна облегчит боль.
Но самое важное все еще не было сказано. И как бы тяжело ни давалась простая человеческая речь сейчас, когда осознание смерти, уже дышащей в затылок главе семьи, было ярким и обжигающим, требовалось говорить горькую правду, думать и искать выход.
В противном случае Бодрийяры могли лишиться не только Николаса, но и его процветающего дела, что кормило теперь быстро растущую семью. Валериан и Ангелина во многом сами были избранниками той судьбы, что их терзала. Герман представлялся как неизбежная жертва во благо чужого счастья. Однако тот ребенок, что был уже почти готов появиться на свет, да и его юная, еще совсем неокрепшая мать не были достойны того, чтобы остаться без опоры и шанса на достойную жизнь.
– Мама, мне больно за вас. И страшно, как того полагает наш случай, – постарался как можно мягче говорить сын. – Но вы должны выслушать меня, чего бы ни стоила эта беседа.
Лина откликнулась на просьбу сына лишь молчанием. Наблюдая за тем, как родительница продолжает промакивать кусочки материала в разведенной смеси, забывая о чистоте собственного трюмо, наследник продолжал:
– Отец платил процент недобрым людям за… – как бы ни старался старший ребенок, его все же передернуло. – Поддержание нашего доброго имени. Валериан… упустил это из виду в силу собственной неопытности, а потому ночью случилась беда. И есть всего день для того, чтобы сохранить все то, что мы имеем.
Мать по-прежнему сохраняла тишину, не поднимая на Германа даже глаз. Прождав с несколько тревожных мгновений, мужчина не выдержал и подошел к ней ближе. Теперь он говорил громче и страшнее нужного:
– Да что же это такое, мама! Слышите ли вы меня? Понимаете ли?!
– Я слышу, – глухо отозвалась женщина. – Не понимаю, кто эти недобрые люди? И что мешает тебе разобраться с ними так, как тебя обучали?
Колкий ответ впивался в нутро с удвоенной силой. Казалось, что Ангелина всегда была против греха, в который окунали ее любимца с юношества, она трепетала от горя, узнав о его миссии, и была готова рискнуть собой, отстаивая его право на норму существования. Но теперь она прямо заявляла о казни, смакуя правду вслух, предлагала сыну вновь вступить на привычный плац, словно других способов решения не существовало.
– Или тебе нужно твое лекарство перед отправлением? – все так же бесцветно вещала супруга умирающего. – Я тотчас приглашу Мари.
