– Уничижение паче гордости, – мужчина кивнул сам себе. – Это из библии. Гордыня – один из самых страшных грехов, насколько, я думаю, тебе известно. Но в ложном смирении прячется неумение принять себя таким, какой ты есть, со всеми недостатками и, возможно, странными для других потребностями. Ты подвергал сомнению каждое мое слово, хотя твое желание узнать не кровное наследие было крайне велико. Ты открещивался от того, что тебя это составляет, потому как все вокруг внушали тебе болезнь и странности. Иногда правда похожа на сказку, на фильм ужасов или книжный сюжет – но абсолютную истинность информации это никак не отменяет. Но я знал, что ты на самом деле нуждался во всем, а потому продолжал говорить, показывать тебе что-то и аргументировать. К тому же…
Мужчина опустил голову и закрыл глаза:
– Я убежден в том, что тот, кто не помнит своего прошлого, обречен повторить его вновь. И ты – прямое тому доказательство, Боузи. Ты не виноват в том, что пришел в этот мир без воспоминаний, но жизнь со старта будто отплатила тебе за это. Время шло, но ты ничего не знал, а карма продолжала работать.
Джереми положил мне руку на голову, и я не стал ее сбрасывать на этот раз. Правда, от его желания меня пожалеть мое зрение мутнело. Я чувствовал себя на исповеди в церкви, только вот решетка между нами отсутствовала.
– Ты можешь верить в родовые травмы и проклятия или не верить. – Мистер О смотрел мне в глаза не отрываясь, но теперь его взгляд не был жутким. Он изучал меня, стараясь проникнуть под корку мозга. – Тем более к «роду» твой случай отношения не имеет. Но я уже говорил, что прошу тебя лишь об одном – жить хорошо. И мне, возможно, наивно, но хочется верить, что теперь, когда я освободил тебя от груза прошлого, ты сможешь.
Я сжал зубы, чувствуя, как горячие слезы стекают по щекам. Что он хотел услышать от меня, еще мальчишки, который не мог разобраться с бывшей подружкой и был способен довериться горе-психиатру? Никто не учил меня разбираться в людях двадцать первого века, не говоря уже о тех, кто почил в позапрошлом веке. Мне было больно, потому что я чувствовал – его просьба о хорошей жизни будет мной заброшена. Было слишком поздно менять те паттерны, в которых я рос, настраивать меня на новую волну, учить видеть мир по-другому. Я мог попытаться, ведь теперь никто меня не преследовал, – но зачем? Ведь в этом, как мне казалось, и был единственный смысл моего существования?
Если я покину эту «клетку», куда же я пойду?
