Доктор Боулз: Ну, скажем, какой он? Сколько ему лет? Как он относится к дяде? И почему же он тебя не отпустит? Джереми: Маленький. Светлые, кудрявые волосы. Он любит дядю, но также опасается его. Я думаю, мальчику было не больше двенадцати лет, когда это произошло.
Доктор Боулз: Произошло что?
Джереми: (раздраженно) Он пропал. Я говорил.
Доктор Боулз: (записывает) Когда ты последний раз видел его?
Джереми: Вчера. Но он был младше, сильно младше. Я думаю, ему было годика три. Мы играли с ним, и кое-что его напугало.
Доктор Боулз: Дядя его напугал?
Джереми: Нет, не на этот раз.
Доктор Боулз: Мне очень интересно узнать, что произошло. Расскажи мне, пожалуйста».
* * *Герман еще никогда не чувствовал себя счастливее.
В маленькой обители, теперь всегда наполненной светом и детским смехом, он обретал смысл жизни – ту важную составляющую, что никогда не встречалась ему на тернистом жизненном пути. Весь мрак, что наполнял его сознание, весь ужас, что свалился когда-то на юные плечи, теперь отходили на задний план, уступая место мягкому старту новой жизни. И о том, чтобы Рей рос в покое и любви, дядя предпочитал заботиться лично.
Комната, что теперь принадлежала Реймонду, когда-то давно была их общей с Валерианом детской, а затем стала обособленной спальней старшего из сыновей Бодрийяров. После смерти Николаса его вдова, теперь не снимающая черное траурное платье, переместилась в общую родительскую комнату, ее любимый ребенок занял покои Ангелины, а пространство, что еще частично сохраняло воспоминания о нежном возрасте мальчиков, справедливо досталось единственному малышу в семье.
Мужчина с готовностью оборудовал свою обитель для мальчика, заполняя пространство разнообразными игрушками. Своими стараниями он безгранично радовал не только ребенка, но и его мать – теперь совсем повзрослевшую Мэллори. Как и было однажды сказано этой еще очень молодой девушкой в приватном разговоре, Герману она была готова доверить абсолютно все, что было связано с ее сыном. И о своих словах юная миссис Бодрийяр еще ни разу не пожалела.
Отец Рея предпочитал работу семейному очагу, как и когда-то сэр Николас. Он пропадал в фармации сутками, хотя ни один процесс не требовал его постоянного присутствия, потому как был отлажен еще несколько десятков лет назад. Однако он все же находил себе дела в том объеме, что на постоянной основе позволял ему избегать общества домашних, и, казалось, не собирался ничего менять. Появление сына при помощи старшего брата будто отвадило его от семьи, создавая между ним и женой огромную преграду, пресечь которую теперь не представлялось возможным.
