«Доктор Боулз: Это целый рассказ, Джереми. Я думаю, тебе стоит заняться творчеством.
Джереми: (усмехается)
Доктор Боулз: Так, значит, Герман в твоей истории был отвергнут своей семьей?
Джереми: Я не помню подробностей. Я говорю о том, что знаю.
Доктор Боулз: Хорошо. Расскажи, пожалуйста, видел ли ты что-то за дверью в детстве, как Реймонд?
Джереми: Никогда и ничего. Впервые я вспомнил обо всем несколько месяцев назад.
Доктор Боулз: (записывает) Я понимаю. То, что ты видел, всегда было ярким? Ты слышал звуки, видел образы так же четко, как и меня?
Джереми: Лучше, чем вас. В той области мне все ясно. О вас я не знаю ничего и не хочу знать.
Доктор Боулз: Ты и не должен, Джереми. Я твой врач-психиатр. Ты можешь делиться со мной всем, что тебя беспокоит, но не обращать на меня как на человека никакого внимания.
Джереми: Что, если я не хочу?
Доктор Боулз: Почему же? О Реймонде ты сейчас рассказал мне с большим удовольствием.
Джереми: Я не подопытная крыса.
Доктор Боулз: Твой скептицизм объясним. Но, мы не хотим тебе ничего плохого, Джереми. Решительно ничего, что могло бы тебе навредить».
Запись на второй кассете оборвалась.
Воспоминание о том, как фарфоровый кролик выпал у меня из рук, теперь осколками впивалось в сердце, принимая в свою суть какой-то жуткий символизм. Кролик защищал Рея от невидимых монстров, и я, так неуклюже разбив его, погрузил себя в череду прямых соприкосновений с болезненными отголосками прошлого.
Я не знал, почему Джереми решил умолчать об этой детской игре в спасение от чудовищ.
И не догадывался о том, что именно ждало меня дальше на записях, если их эффект, как того обычно предполагал закон подлости, усиливался по нарастающей.
Однако о том, чтобы растягивать прослушивание оставшихся кассет на несколько дней, в моем случае не могло идти и речи.
На часах было далеко за полночь. Но, даже если бы я хотел спать, то не смог бы, потому что любопытство и стремление заполнить пустоту на моих ментальных полках были слишком велики.
После прослушивания второй кассеты я не мог избавиться от ощущения неприятной иронии: Рей и Герман страдали одним недугом, и никто из них двоих даже не предполагал, что эта дуальность сможет пережить века и отобразиться в абсолютно новых личностях, практически в той же форме. Нет, ни меня, ни Оуэна не преследовали никакие черные липкие сущности. Однако в нашем случае реальные люди – части настоящей, вновь ожившей истории – были значительно хуже них.
Об этой грустной шутке я не постеснялся написать Джереми, хотя его профиль в мессенджере все еще не выглядел живым. Конечно, он не собирался доставать меня из черного списка, но такие сообщения помогали мне вспомнить о том, что с повзрослевшим мистером О – теперь все более-менее в порядке:
«Привет! Слушаю кассеты. Оказывается, Константин тоже их слушал, и даже сказал тебе об этом напрямую в том разговоре. Теперь думаю, что ты ему слабо врезал!»
«Недифференцированная шизофрения? Название-то какое.»
«Еще немного, и я поверю, что доктор Боулз – это тоже чья-то реинкарнация. Слишком уж живой интерес.»
«Про игру мог бы и рассказать!»
«Теперь за разбитую Еву мне стыдно еще сильнее:(»
«Как думаешь, ее можно склеить?»
«Кстати, мне точно такой же плеер нужен в новый квест. Можно забрать?»
Последнее послание выглядело как провокация и на самом деле ею и являлось. Мне просто было интересно понять, есть ли хоть крохотный шанс, что он все же читает уведомления. И теперь увидит, что его личные вещи пытаются пустить в оборот средь бела дня.
Но ничего, ожидаемо, не изменилось.
Я вернулся в зону кухни и дотянулся до верхнего шкафчика, где хранилась банка с кофе. Отсыпав в кружку как можно больше порошка без использования ложки, я залил все это кипятком и поспешил выпить добрую половину.
«Двадцать третье октября тысяча девятьсот девяносто первого года. Пациент – Джереми Томас Бодрийяр, двадцать два года. Лечащий врач – Саманта Боулз. Диагноз: недифференцированная шизофрения. Текущий установленный статус заболевания: манифестация[31]. Срок пребывания в диспансере: четыре недели
