– Не смей говорить о нем так! – Лина разбила уже третью по счету тарелку, что есть силы запуская ее в сторону сына. Но тот был значительно выше и ловче, а потому успевал уклоняться. – Твой отец, как сейчас я вижу, был прав. Ты – чудовище в человеческом облике! Твоими руками была пролита их кровь!
– Вы говорите о своей боли, но не думаете, каково мне! – часто дыша, отвечал сын. – Вы не трудились узнать, что у меня внутри, и сейчас совершенно не пытаетесь! Вас заботит судьба Валериана, кого угодно, но не моя! Трагедия случилась не только для вас, мама! Это – наша общая боль. И как вы смеете думать, что я мог намеренно так поступить?! Как вы можете!
– Преднамеренность деяний твоих значения более не имеет, – женщина уничтожала старшего отпрыска каждым сказанным словом. – Ты испортил жизнь своему ненаглядному племяннику. С этим тебе и жить.
В сердцах смахнув оставшуюся посуду с кухонного стола, что был сервирован как раз к приезду миссис Бодрийяр, вдова Николаса поспешила удалиться. Одиннадцатилетний Реймонд все это время находился в гостиной – он играл со своей музыкальной шкатулкой, сидя в кресле, и, абсолютно точно, слышал каждое сказанное бабушкой слово.
Чувствуя себя разбитым и сломленным, дядя вошел в самую просторную комнату в его доме и приземлился на диван, уронив голову в руки. Теперь, когда мать задела самую тонкую нить в его сущности, он больше не мог играть свою роль «персонажа из сказки» для мальчика. Мужчина тащил на себе непосильный груз вины и без участия матери, но теперь ноша становилась абсолютно невыносимой.
Спустя несколько мгновений, он почувствовал объятия. Рей поднялся с места, и теперь обнимал его косматую голову, прижимая к себе.
– Прости меня, мой мальчик, – только и мог сказать Герман, обнимая ребенка в ответ.
– Тебе не за что передо мной извиняться, дядюшка, – тихо говорил подросток. – Бабуля говорит страшные вещи, но я не верю ей. Я ее не люблю.
– Ну что ты, малыш, – плечи взрослого дрогнули. – Так нельзя.
– Ты знаешь, что я всегда должен был быть с тобой, – мальчишка говорил так серьезно, будто под влиянием пережитых им горестей взрослел каждую секунду. – Мне больно, но я счастлив, что мы вместе. И я хочу, чтобы ты тоже был счастлив.
Еще раз содрогнувшись, но теперь всем своим худощавым телом, Бодрийяр-старший позволил себе заплакать. Присутствие Реймонда размягчало его, возвращало к истокам чувствительности, которой он обладал с самого детства. И от которой однажды отказался в угоду тяжелой миссии, что ему приходилось нести.
