«Джереми: Таким образом, у меня будут доказательства, когда я найду нужный дом.
Доктор Боулз: (записывает) Значит, ты предполагаешь, что дневник все еще находится под седьмой ступенькой? Ты же понимаешь, что это практически невозможно, Джереми. Его могли вытащить еще двести лет назад!
Джереми: Возможно. Вот увидите, я его найду.
Доктор Боулз: Допустим. Но что, если ты обнаружишь нужный особняк, но дневника там не окажется?
Джереми: Он будет там.
Доктор Боулз: Я просто надеюсь, что все это вскоре перестанет причинять вред твоему здоровью. Для этого ты здесь.
Джереми: Для меня есть лишь одно лекарство, доктор.
Доктор Боулз: Какое?
Джереми: Вспомнить все. До единой детали. И понять, в чем была моя главная ошибка, чтобы искупить ее».
Я вынул еще одну прослушанную кассету из плеера и, наконец, упал всем телом на кровать.
Экран моего смартфона оповещал о начале часа ведьм. И в этот объятый мистицизмом миг я думал лишь об одном:
Я вел себя с Оуэном намного хуже, чем доктор Боулз, хоть и имел сходный с этим человеком опыт. Она была врачом, скептиком по призванию, и, в конце концов, старомодным, но специалистом.
А я еще несколько месяцев назад тратил каждую свободную минуту своего времени для того, чтобы доказать правдивость собственных «особых состояний».
Когда дело касается нас, мы не видим дальше собственного носа.
В том, что Герман продолжал заниматься тем, к чему жизнь буквально вынудила его пристраститься, я ни капли не сомневался.
Джереми отвечал мне пространственно, а я, вопреки его внутренним пожеланиям, давно не был ребенком, и такие простые уходы от прямого ответа был вполне способен распознать. Мне вспомнилось, что во времена создания планировки «Исповеди» заказчик с легкостью отказался от кладовой. Хотя за все остальные комнаты он стоял горой и не хотел проявлять ни капли гибкости.
Подобно тому, как Герман запрещал Реймонду заходить туда, он вырезал эту часть истории из того пула информации, что выдавал мне. И, возможно, для самого себя считал это правильным решением.
Когда я обнаружил альбом с фотографиями в МёрМёр, в той комнате, под которой скрывалась личная «пыточная», было темно. Шансов разглядеть крышку люка у меня просто не было. Хватило ли Оуэну моральных сил поднять ее? Сохранилось ли в подполье что-то, что по-прежнему могло отсылать его чувствительное прошлое в долину кошмаров, с которыми этот человек не был способен бороться? Использование темных очков для подобных погружений казалось мне лютым фарсом. Однако, если бытовой аксессуар спасал его от того, чтобы вновь оказаться на стуле перед очередным доктором, осуждать ношение стекляшек для благой цели было просто некрасиво.
На очереди была четвертая кассета.
«Шестое ноября тысяча девятьсот девяносто первого года. Пациент – Джереми Томас Бодрийяр, двадцать два года. Лечащий врач – Саманта Боулз. Диагноз: недифференцированная шизофрения. Текущий установленный статус заболевания: манифестация. Срок пребывания в диспансере: шесть недель.
Джереми: (очень устало) Вам не надоело?
Доктор Боулз: Прости, Джереми, не поняла?
Джереми: (тихо, словно из последних сил) Вы постоянно повторяете одно и то же. Кому это нужно? Зачем это?
