Однако теперь, будучи погруженным в историю, разбитую для меня на периоды «от» и «до», я не испытывал страха. Мертвые не могли причинить мне вреда. Лишь жуткие образы, когда-то появившиеся в моей голове из-за незнания, однажды терзали нутро, но не сегодня. Я знал, что стояло за той семейной трагедией, что перешла черту разумных представлений о человеческой жизни. И понимал причины, по которым болезненное наследие продолжало передаваться далее, к тем, кто, как могло показаться постороннему, не имел никакого к нему отношения.
Прощение. Эмпатия. Сострадание. Принятие. И, конечно, безусловная, чистая любовь к тем, кто обладает той же кровью, и делит с тобой жизненный путь. Всего этого отчаянно не хватало потерянным членам семьи Бодрийяров. На них давили предубеждения эпохи, жадность, стремление к власти… И ни один из пагубных поступков не поддавался оправданию. Герман, Валериан, Николас и даже Ангелина – все они загоняли себя в порочный круг отвратительных событий, в котором последующая ошибка выступала в роли расплаты за предыдущую.
Я не верил в высшие силы, однако же был уверен, что любой грех поддавался искуплению. Даже если исповедь проливалась двести лет спустя, когда о произошедшем помнили лишь те, кого избрали жертвами обстоятельств. Подобно тому, как наши современники реставрировали памятники архитектуры, что перешли в текущее столетие из позапрошлого, мы могли лечить человеческие души. Словами, действиями и поступками. Мы можем исправить любые ошибки. Только если очень сильно этого захотим.
Говорят, что самым страшным, что может случиться с живым существом, является смерть. Потому как это – абсолютный, необратимый конец, событие жестокое и человечеству неподвластное.
Но сейчас я был готов поспорить и с этим. Потому как в этот момент стоял перед местом, которое в девятнадцатом столетии из-за глупой и горькой случайности стало моим склепом.
Я пересек знакомое крыльцо и потянул за знакомую дверь. Она, как и ожидалось, была открыта.
С моего последнего посещения в особняке стало значительно чище. Видимой пыли на поверхностях не наблюдалось, а количество мебели, часть из которой теперь навсегда поселилась в «Исповеди мистера О», оставалось прежним. Но гнилые доски в полу теперь были заменены свежими, а обои в небольшом коридоре при входе более не свисали лохмотьями.
Я прошел через кухню, уютно освященную теплым солнечным светом. Шахта лифта была кем-то вновь заколочена, но даже если бы дверца все еще открывалась, я бы не побоялся туда заглянуть. Боль от утраты самого себя меня более не преследовала. Потому что я существовал здесь и сейчас. И теперь, зная обо всем, что произошло, имел реальные шансы на то, чтобы наконец выбраться из шахты и прожить новую жизнь, полную стремлений и внутренних сил.
Оглядев знакомые мне локации, я вернулся в коридор и повернул направо, в ту комнату, что всегда оставалась вне фокуса моего внимания. В кладовой, как и всегда, было темно, но света от фонарика смартфона оказалось достаточно, чтобы осветить небольшое пространство.
Портал в рукотворное чистилище виднелся из-под огромной корзины, что когда-то, должно быть, предназначалась для стирки. Отодвинув ее в противоположный угол, я опустился на колени и потянул крышку люка наверх. Но с первого раза она мне не поддалась. Отложив смартфон на пол, я встал на ноги и уперся ими покрепче, а затем – дернул что есть силы.
Круглая дверца в подвал отворилась.
Спертый запах и полная тьма. Я вновь опустился на пол и, вдохнув поглубже воздуха, опустил руку со смартфоном вниз и окунул свою кудрявую голову во тьму.
Пустота и легкие, практически неуловимые запахи замшел ости и гнили. Деревянный пол практически ушел под землю, выпуская почву наружу. И лишь по углам, там, где голые стены подполья соприкасались с нижней, почти сплошь земляной поверхностью, на волю выбивались неопознанные ростки белых тоненьких стебельков.
Даже во тьме было место для жизни.
Этот урок я усвоил хорошо.
Вдоволь насмотревшись на то, что более не имело сослагательного наклонения, я закрыл крышку люка и положил смартфон в задний карман брюк.
Из коридора послышался скрип усталых напольных досок, и я поспешил вернуться в коридор.
Главная дверь в дом была открыта. А на ее пороге стоял худощавый силуэт с эксцентричной косматой гривой черных волос.
Герман не мог сдержать слез, но улыбался мне, протягивая руки вперед для объятий.
Я опустил свой взгляд и поправил серые мальчишеские гетры, которые было так неудобно носить в жаркую погоду.
И вообще, будь моя воля, я отказался бы и от жилета! Но дядюшка говорит, что несмотря на то, что он любит меня и принимает любым, я должен хотя бы пытаться следовать манерам и этикету.
Не медля больше ни секунды, я подбежал к своему лучшему другу и поскорее обнял его, сжав покрепче. Он смотрел на меня сверху вниз, и его желтые добрые глаза переливались из-за попадающих в коридор
– Все закончилось, Реймонд, – сказал он мне. – Все теперь хорошо.
