Увидев преображение Джереми, произошедшее против нашей общей воли и самой сути здравого смысла, я понял, что каша, образовавшаяся в моей голове, теперь раскладывается противными сгустками по грязным тарелкам. Оуэн являл собой опасность в первородном понимании этого термина, и то, что преследовало меня в моих так называемых «особых» состояниях, отлично прирастало к нему так, словно существовало там вечно. Этим вечером я понял, что впервые безоговорочно поверил в его теорию о перерождениях, даже если очень не хотел себе в этом признаваться.
Мои ощущения, в большей степени инстинктивные, давали доступ к истокам чувств, что мог испытывать Реймонд, записывая поток своих детских впечатлений в дневник. И если даже на секунду теперь я мог допустить, что верю мистеру О окончательно и бесповоротно, история открывалась мне совсем под другим углом.
Считая себя последователем образа, принадлежавшего давно почившему Герману Бодрийяру, немолодой, одинокий и крайне заскучавший мужчина того типа, к которому я относил владельца ночного клуба, вполне мог желать не просто оправдать имя безумного преступника, а полностью переписать историю, которую, он, казалось, давно присвоил себе. Мое же фактическое нахождение рядом помогало избавиться от чувства вины перед жертвой, которую он, как мне представлялось, считал бессмысленной.
Искуплять грехи спустя два столетия было очень удобно. Свидетелей, которые могли бы опровергнуть сказанное, давно не существовало, а потому в качестве алиби могла сойти любая трагическая история с тем градусом надрыва, который, без каких-либо сомнений, вызовет жалость даже у самого жесткого кремня.
Но все эти мысли имели бы под собой почву лишь в одном случае – если я действительно признавал факт того, что верю в байки Джереми, ни капли не сомневаясь в его адекватности.
Давно привыкнув решать проблемы поэтапно, я предпочел придерживаться намеченного плана продолжить поиск вещественных доказательств, которые бы прямо указывали на то, что хотя бы частичка ужасающей истории мученика Германа действительно существовала.
* * *О моем приходе в старинную аптеку свидетельствовал невидимый колокольчик на входной двери.
Я не был способен залезть в голову к Оуэну для того, чтобы утверждать, что все описанное им совпадало с окружающим меня интерьером, но в одном был уверен точно: старый уклад здесь чтили и поддерживали в порядке.
