Теперь не страшащийся замарать свои тонкие аристократичные пальцы Герман бил очередное лицо с той страстью, что свойственна юным любовникам в их первом романтическом приключении. Откуда в его тонком высоком силуэте было столько сил – оставалось лишь гадать.
Зрители позади были в восторге. И непременно рукоплескали бы, будь это уместно и разрешалось Николасом в ведении подобных дел.
Дэвид Корбен был особенно неприятен Бодрийяру-старшему, потому как однажды уже закрывал свою лавку и уходил с поля зрения беспощадного ревизора по-доброму и без грязных последствий. Однако спустя несколько лет чета посчитала себя слишком смелой для того, чтобы вернуться и, как того и полагала система «очистки доброго имени», получала по заслугам путем совершения пыток над ее главой.
Стоящие позади старшего наследника Николаса Валентин и Владан наблюдали за происходящим с присущим им отсутствием эмоций и впечатлений. Отец, расслабленно блуждающий за громадными спинами, неустанно хохотал:
– Все так, мой мальчик! Покажи себя!
Зверство владельца фармации и страсть к садизму, учтиво замаскированные в одобрительные возгласы по отношению к работе сына, подогревали Германа, словно постепенно разгорающийся в печи пожар. Он оказывал физическое насилие над самостоятельно выбранной жертвой далеко не впервые, но теперь, уже на протяжении года, как и пророчил Николас, начал получать от этого удовольствие.
Сломанный нос и выбитые зубы не позволяли Дэвиду издавать никаких звуков, кроме истошного крика, на который у того почему-то все еще хватало сил. Мужчина был умело связан Вуйчичами по рукам и ногам, и они в свою очередь теперь скорее выполняли роль охранников старшего сына, чем карателей, однако, готовые подключиться к процессу в любую секунду.
Жуткая ухмылка озарила бледное лицо молодого мужчины, и тот аккуратно провел окровавленным пальцем по своим губам, сценическим движением сгибая свою правую руку в локте:
– Невероятно, Дэвид, – с нескрываемым удовольствием, практически нежно пел Герман. – Неужели ты не понимаешь, что во всем происходящем виноват сам?
– Не понимает он ничего! – кричал позади отец, все еще продолжая свои хождения из стороны в сторону. – Это – тварь, Герман. Это – животное! Оно не способно понять наших речей, не умеет слушать! Думать оно не способно и не достойно жить!
Вдруг измученный Корбен на мгновение заткнулся.
Дэвид растянул разбитые губы в улыбке, обнажая то, что осталось от его зубов, и, сделав непродолжительную паузу в собственной агонической истерике, вновь проорал:
– Но я не создал отродье, ты, дьявол! Не породил на свет монстра, как ты, черт тебя!
Болезненный выпад в свою сторону был учтиво проигнорирован Николасом. Он лишь на секунду остановился, а после – вновь продолжил шагать по выверенной траектории, сделав вид, что ничего не услышал.
Но Герман, теперь воюющий сам за себя, с оскорблением мириться был не намерен.
Тонкие пальцы на шее жертвы сомкнулись единым цепким захватом.
Мужчина краснел и издавал клокочущие звуки, которые комками выходили наружу из его гортани и отдавались эхом в плохо освещенном подвале.
За предсмертной борьбой достаточно быстро последовала полная тишина.
Отслеживающий каждое действие сына мистер Бодрийяр оказался рядом с телом, все еще крепко привязанным к стулу, мгновенно. Рука старика легка на место, где еще секунду назад билась сонная артерия, лишь на секунду. Затем отец победно прокричал:
– Даешь, паршивец!
Его старческие руки легли на широкие, но худые плечи сына и принялись безудержно их трясти:
– Достигнув двадцати одного года, ты стал мужем, Герман! В твоих руках – жизнь человеческая, а то есть – власть!
Николас расхохотался и похлопал юношу по спине. Это были первые отцовские объятья, которых удостоился старший сын Бодрийяров за всю свою недолгую жизнь.
Не сказав в ответ родителю ни слова, наследник, ставший теперь карателем, вытянул руки, испачканные, изуродованные кровью и частичками плотей Дэвида Корбена, перед собой.
Медленно расплываясь, его когда-то предназначенные для тонкой работы пальцы величали на глазах, превращались в жуткие бесконечные лапы, покрывались багровой, густой жидкостью, что стекала с конечностей вечным зловонным потоком.
Именно так Николас Бодрийяр вновь доказал ту истину, что твердил всем вокруг, – он был человеком слова. Однажды поклявшись в этом, он превратил своего старшего сына в монстра.
Очнувшись от наваждения, Герман почувствовал, как земля уходит у него из-под ног, а вид мертвого лица, застывшего в жуткой предсмертной гримасе, предрекает подступающую к горлу рвоту.
Что есть сил, молодой мужчина рванул к выходу из подвала, слыша вслед лишь гогот взбудораженного от восторга от отца.
Оказавшись в кабинете хозяина фармации, юноша пошатнулся и упал на стул, задевая ногой люк для того, чтобы хотя бы на мгновение избавиться от осознания того, что он только что сделал.
– Герман! – послышался знакомый счастливый вскрик.
