Пытаясь сбежать от реальности, супруга Вэла порой вставала еще раньше слуг и проводила время в саду, наедине со своими мыслями. Недавно обустроенная комната для пары (стоявшая закрытой последние двадцать лет в целях экономии домашних ресурсов), все еще была слишком непрогретой для того, чтобы оставаться там дольше положенного, и даже на улице Мэллори чувствовала себя комфортней. В своем полубессознательном состоянии Герман, бредущий в когда-то их общую комнату с братом, частенько сталкивался с юной миссис на лестнице или на веранде. Вот и сегодня она, укутанная в старый шерстяной платок, занимала теперь всегда пустующий столик возле входной двери в дом. За отсутствием каких-либо приемов внешний вид террасы теперь практически не поддерживался, не пополнялся украшениями в виде свежих цветов и даже не чистился, а потому бледное тело рыжей девчушки в окружении упадка выглядело воистину печально.
Доволочив ноги до порога из последних сил, Герман отодвинул стул, что стоял напротив места, занятого Мэллори, и с шумом на него опустился.
– Доброе утро, братец, – со скромной улыбкой произнесла некогда бойкая девушка. Завидев парня еще на каменной дорожке, она застегнула кружевной воротник домашнего платья покрепче, не оставляя себе ни единого шанса на глубокий вздох.
– Моя ночь еще не закончилась, Мэллори, – крайне лениво отозвался юноша, переживая тяжелую борьбу с очередным истощением организма.
– Закончилась… – низко опустив глаза, продолжила новоиспеченная родственница. – Просто ты не готов это признать. Что у тебя на лице?
Юноша легко дотронулся тонкими пальцами до собственных скул и мельком оглядел тонкие, длинные пальцы. Белоснежные, изрядно огрубевшие от всех вытекающих его «службы» подушечки были покрыты пыльным, темным веществом.
– Сурьма, – безразлично бросил он, инстинктивно отворачивая свое лицо от собеседницы.
– Жуткий грим… – покачала головой Мэлл. – Должно быть, это помогает тебе пугать неугодных?
– Это напоминание самому себе, – едкая ухмылка озарила лицо Германа. – О том, кем я являюсь.
Тип ночной работы, которая была доверена старшему сыну, отрезал его от семьи, окончательно и бесповоротно. Николас и ранее выступал против ярких появлений своего старшего наследника на публике, но теперь поставил нелюбимому ребенку официальный запрет на сопровождение угодных родственников при свете дня. Смиряясь с новым статусом, присвоенным ему против воли, молодой человек обращал себя в истинного слугу тьмы, подчеркивая свет каре-золотистых глаз темной краской, обрамляющей уставшие веки. Он больше не протестовал, но переживал эту горечь по-своему, стараясь всячески подчеркнуть внутреннее состояние визуальным сгущением красок.
