— А потому, что врата из мира духов в мир живых открываются только раз… раз в 50 лет!
— Притянуто за уши.
— Зато все всем понятно.
— Я бы все-таки проработал эту деталь.
— Ну не все сразу, дружище, это только наметки и общие контуры. Подумаю, конечно.
Тут на пороге появился еще один гость. Диссидент и возмутитель спокойствия Кац. Одет он был по-прежнему в старую телогрейку и грязные кальсоны. А на носу поблескивали очки с перемотанными синей изолентой дужками.
— Вечер в хату! — небрежно бросил визитер.
— Откуда у вас этот жаргон? — поморщился Луцык. — Вы же интеллигентный человек.
— Провел несколько лет в брежневских застенках. За убеждения сидел! — не без гордости заявил Кац.
— А сюда зачем пришли?
— Да просто мимо шел и решил посмотреть, чем вы тут заняты.
— Мы тут репетируем к завтрашнему концерту. Но это не для посторонних глаз, знаете ли.
— А ведь в СССР рок-музыканты тоже были диссидентами, как и я. Были да сплыли! Продались новой власти с потрохами, трубадуры хреновы!
— Послушайте…
— Лев Моисеевич.
— Лев Моисеевич, валите отсюда быстро! Не мешайте творческому процессу!
— Ай-ай-ай, такой молодой, а уже антисемит.
Луцык от такого определения почему-то смутился:
— Я не антисемит.
Обвинитель хитро прищурился:
— А кого вы поддерживаете в арабо-палестинском конфликте?
— Ээээ… Я за все хорошее.
— Стыдно не знать истории своего народа, — вздохнул Кац.
— Какого своего?
— А вы разве не еврей?
— Я русский.
— Странно, а так не скажешь, у вас очень умное лицо.
— Что вам здесь нужно⁈ — не выдержав, вскрикнула Джей.
— Я хочу поставить пьесу, — важно сказал Кац.
— Чего? Какую еще пьесу?
— Мою. Этой пьесой я хочу рассказать о здешнем юдофобском режиме и гонениях, которым подвергается карфагенская интеллигенция и диссиденты.
— И что же?
— Я думаю представить ее в день рождения коммуны.
— А мы тут при чем?
— Мне нужен аккомпанемент. Поможете?
— Дайте пару секунд на размышление.
— Да хоть пять.
— Хватит и двух. Нет!
— Но почему?
— Потому что… потому что… это не наш профиль.
— Но вы даже не слышали мою пьесу.
— А если мы ее послушаем, и она нам не понравится, вы уйдете?
— Сразу же.
«Изгои» переглянулись и вокалистка вынесла вердикт:
— Ладно, валяйте.
Диссидент вынул из кармана телогрейки несколько мятых бумажек, прочистил горло и скрипучим, как несмазанная дверь, голосом зачитал:
— «Человек и Система». Пьеса. Автор — Кац Лев Моисеевич. Действие первое. На сцену выходит Человек. Он одет в рубище, имеет изможденный вид. Говорит: «Я — человек. Ты — человек. Мы — люди». Вдруг на сцене появляется лохматое рогатое чудище с рогами и копытами. Это Система. Она говорит: «Я — Система и я убью тебя!». Вынимает из кармана черный пистоль. Стреляет. Человек падает. Ансамбль играет похоронный марш…
Луцык глубоко вздохнул. Что-то подобное ему когда-то доводилось лицезреть в одном из московских экспериментальных театров, куда он заглянул за компанию. Театр назывался, кажется, «Сияющий дредноут» или как-то в этом роде и находился в одном из подвалов жилого дома в Чертаново. Актеры играли в повседневной одежде, декорации не использовались. Спектакль назывался «Наш пострел везде поспел!» и вольно трактовал гоголевского «Ревизора». Городничего играла женщина. А Хлестакова почему-то воплощали аж два актера. У судьи Ляпкина-Тяпкина были завязаны глаза, что, по всей видимости, олицетворяло слепую Фемиду. Почтмейстер Шпекин говорил стихами. Попечитель богоугодных заведений Земляника жевал жвачку и то и дело надувал розовые пузыри. Бобчинский и Добчинский матерились как сапожники. У полицейских Свистунова, Пуговицына и Держиморды за спиной наличествовали ангельские крылышки. Анна Андреевна, жена городничего, расхаживала в откровенном пеньюаре. Актеры несли полную отсебятину. В общем, без пол-литра это не воспринималось. Но в тот день Луцык был почему-то трезв, так что ему пришлось лицезреть современное искусство абсолютно осознанно. Все увиденное вызвало в нем тошнотворный эффект. Поэтому горе-драматурга он прервал очень быстро:
— Стоп!
— Но там дальше самое интересное…
— Этого хватит. Нам не нравится.
— Но почему? — искренне удивился Кац.
— У вас похоронный марш играет.
— И что?
— Это плохая примета, — нашелся Луцык.
— Похоронный марш я убрать не могу. Он играет важную роль в пьесе.
— А мы не можем его исполнять. Следовательно, сделка отменяется.
Новоявленный драматург вдруг вынул из кармана гранату, похожую на банку с тушенкой, из которой торчал запал со спусковым рычагом.
— Я так и знал, что вы заодно с председателем и его юдофобской шайкой! — взревел он.
— Тихо, тихо, ты поосторожней с этой игрушкой, — нервно сглотнув слюну, произнес Луцык.
— С какой еще игрушкой? Ах, с этой? — Кац выдернул чеку и прижал спусковую скобу к гранате. — Ну что, теперь будете меня слушать?
— Будем, будем, только верни чеку на место.
— Вот эту? — Лев Моисеевич поднял вверх указательный палец, на котором болталась чека.
— Эту, эту! Пожалуйста, верни ее на место!
