Изгой. Проклятье клана полностью

– Да что я думаю? – Голос мой, вернее, голос Зорана. Того чьё тело я сейчас занимаю. – Поеду к князю, упаду перед ним на колени и буду умолять, чтобы он ничего со мной не сделал. Ты же знаешь, я не приспособлен к войне. Ничего, договоримся. Я не предназначен для того, чтобы служить на границе, и тем более в том месте, куда он меня отправляет. Это же верная смерть. А я не хочу умирать. Слишком люблю жизнь, слишком ценю свою жизнь.

Воспоминания моментально рассеиваются, и я ловлю себя на мысли, что это был один из последних дней того человека. Что же случилось дальше? Хотел бы я об этом узнать.

— Там мясо свежее было, — огрызается Муран, но глаза его тоже прикованы к котлу.

Я молчу. Сижу чуть поодаль, спиной к стене, чтобы видеть всех. Арбалет лежит на коленях.

Елисей помешивает варево деревянной ложкой. Жир всплывает пузырями, образуя маслянистую плёнку. Через полчаса мясо разваривается, превращаясь в густую темноватую похлёбку. Он разливает её по деревянным мискам, доставленным из того же дома.

Первая миска — мне.

Я беру её, но не сразу подношу ко рту. Смотрю, как Елисей раздаёт остальным. Как они жадно набрасываются на еду, чавкая, обжигаясь, но не останавливаясь.

— Что, боишься, что я отравил? — Елисей смотрит на меня, и в его глазах — усталая насмешка.

— Да, — честно говорю я и жду, пока он сам не отхлебнёт из своей миски.

Только тогда пробую. Мясо всё ещё жёсткое, но травы перебивают вкус затхлости. Горячий бульон обжигает губы, но я пью, чувствуя, как тепло растекается по животу. Первая за дни нормальная еда.

Остальные едят молча, слишком занятые, чтобы говорить. Только хруст хлебных корок, чавканье, причмокивания. Глеб вылизывает миску, потом ковыряет в зубах ногтем. Артём осторожно собирает крошки со дна.

Я доедаю последний кусок, чувствуя тяжесть в желудке. Сытость делает их расслабленными. Глеб даже откинулся назад, ухмыляясь.

— Ну что, боярин, — говорит он, — может, теперь и спать ляжем?

— Спите, — отвечаю я. — Я постою на страже.

Они переглядываются. Они понимают.

Я не доверяю. И не усну. Ни сегодня. Ни завтра.

Пока не найду то, зачем пришёл. А до тех пор — буду бодрствовать.

С арбалетом на коленях. И смертью на кончиках пальцев.

Они уходят в дом — шаги глухо стучат по половицам, потом стихают. Я остаюсь у догорающего костра, спиной к грубой каменной стене. Ночь уже вступила в свои права, и звёзды здесь, над Пустошами, кажутся слишком яркими, слишком близкими. Как будто кто-то рассыпал серебряные гвозди по чёрному бархату.

Они решили спать. Потому что поняли — я могу убить их и бодрствуя.

Арбалет лежит у меня на коленях. Пальцы сами собой проверяют тетиву, привычным движением поправляя механизм.

Тишина.

И в этой тишине — воспоминания.

Тогда, десять лет назад, под стенами Карандской крепости, я тоже не спал трое суток. Командовал тогда спецотрядом — двадцать человек, отобранных лично. Мы прорывались через подземные туннели, чтобы ударить в тыл осаждающим. Двадцать человек. Вернулось семеро.

— Капитан, — тогда молодой Лорик, с перебитой ногой, схватил меня за рукав. — Мы не выйдем.

— Выйдем, — ответил я и втащил его на спину.

Мы вышли.

Потом были другие миссии. Другие ночи. Другие смерти. Бессонница стала привычкой, а потом — частью меня. Я мог не спать неделю, мог заснуть на минуту и проснуться от шороха.

— Ты железный, — говорили мне.

Нет. Просто знал — стоит расслабиться, и всё. Конец

Холодный ветерок шевелит пепел в костре.

Город накрыло тишиной. Только изредка слышно уханье совы или какого-то другого животного или птицы.

А еще я слышу из дома звук скрипа пола, чей-то тихий кашель. Скорее бы они уснули, я бы мог немного расслабиться.

Я заметил, что некоторые действия и слова вызывают во мне те самые воспоминания предшественников этого тела.

Лютович.

Лютович, Лютович, мысленно повторяю, надеюсь, что возникнет еще какое-то воспоминание, но абсолютно ничего не происходит.