– Ужо получше, царь! Да всё одно, не вышел ростом и грузен больно! Ты сбрось одежды, меч и сапоги сними, а с лошади седло! Авось достанешь голым!
Роксана же, напротив, позревши на его старания, смеяться перестала.
– Достойнее тебя нет жениха, – призналась. – Гадала и по ветру, по звёздам и птицам – ты выпадаешь мне. Сама б к тебе сошла и встала под десницу, да претит обычай! Ты же знаешь, не голубица разит сокола, а сокол голубицу. Ну, попытайся ещё раз!
Александр дал Буцефалу передохнуть, а сам тем часом последовал совету скуфи: на глазах у них оружие оставил, снял наколенники, сапоги и обнажился до пояса. С лошади же сбросил попону из шкуры леопарда, седло и даже подковы сорвал. Сам же тем временем косился на скалу, взирая, как храбрецы излаживают верёвки и тоже латы и одежды сбрасывают, оставляя лишь мечи да колычи. А как изготовились они, царь вскочил на коня, отъехал ещё дальше и теперь поставил Буцефала мордой к солнцу, чего ретивый не терпел и в раж входил, то есть выказывал звероподобие.
Видя это, скуфь уняла потеху, и только шёпот прыскал со стен:
– Ужель допрыгнет?.. Эвон, жеребец взбесился! А ну как вместе с ним и царь?!
Он же пустил коня встречь солнцу и взлетел! Вкупе со своими храбрецами, что на верёвках, словно орлы, пали камнем на головы защитников, и в единый миг всё было кончено. Когда же Буцефал коснулся земли копытами, ворота замка распахнулись, и в них возник Клит Чёрный, держа на руках добычу, завёрнутую в горностаевый плащ. Роксана не успела внять, кто её пленил, ибо на минуту утратила память и была без чувств.
Царь подхватил её и, словно отрок, не вникая, где явь, где грёзы воображения, облобызал её прекрасный лик.
– Ты мне жена отныне!
Княжна воспротивилась, едва придя в себя.
– Достать меня на башне не велика заслуга, – отстраняясь, промолвила она. – Теперь ты прыгни выше головы своей и сердца моего достань!
По возвращении с Синего моря, из своего бесславного похода, властелин Востока, однако же, замыслил небывалый пир, желая взять Роксану в жёны. В тот час он искренне считал Роксану воинской добычей, которой будет восхищаться не только он – весь просвещённый мир, ибо прекраснее девы ещё не лицезрел.
Царь вёз пленницу в своём седле до самой Бактрии, ни на минуту не спуская со своих царских рук, и вкушал торжество мгновения, ибо не держал ещё подобной драгоценной ноши. И поначалу княжна не проявляла ни строптивости нрава, ни своей власти над влюблённым витязем: будто бы смирилась с участью и роком – стать женой великого полководца. По пути в Александрию оксианскую он озарился мыслью, как усмирить Бактрию и Согдиану и как исторгнуть дух противления и варварский нрав местных народов, ибо после взятия замка князя Оксиарта зарёкся оставлять в тылу даже малой непокорённой крепостицы.
А замысел был прост и продиктован чувствами: переженить своих храбрецов на невестах местной знати, слить их кровь в единую реку, как образуется Окс, сливая многие мелкие притоки в горах, и потому способен пройти сквозь красные пески пустынь, к Синему или Оксианскому морю. Клит Чёрный, а более Филота противились, уверяя, что подобное слияние невозможно из-за высших ценностей благородной и нравственной Эллады, что суть варваров неистребима. Но царь Македонии, воспитанный философом, тиран Эллады, сын Амона и фараон Египта верил, что материя и форма совокупимы, что именно совокупление порождает двух дочерей естества – Причину и Цель. Они же, в свою очередь, рождают производное, или начало всех начал – Материю и Форму.
Он мыслил замкнуть сей круг и примирить непримиримое…
Властелина Востока убеждали, будто потуги его напрасны и след, пока не поздно, оставить все надежды и силой ратной вразумить непокорных, однако Александр, вернувшись в Бактрию, точнее в стольный град своей восточной вотчины, Александрию, призвал местных вельможей сводить своих дочерей на выданье к монаршему двору. Дворец царя был уже возведён: мост с роскошными палатами и залами возвышался над Оксом, соединяя два несоединимых берега, меж которых ревел белопенный поток горной реки.
Царь мыслил свести между собой две противоположные стихии – ума и естества, луну и солнце, лёд и пламень.
Взирая на свою невесту, пришедшую из отроческих грёз, он ощущал сомнения, но рядом не было Каллисфена, с коим привык обсуждать все философские вопросы и впитывать его советы, как впитывает в себя повязка на ране, задерживая неумолимый ток крови. По расчётам царя, историограф в это время шёл обратным путём на восток, поместив приданое в Музейоне мира – туда, где ему должно быть.
