Несколько дней кряду Александр неистовствовал, вспоминая встречу с Зопиром, и винил возмужавших отроков агемы, которые не позволили ему в тот час же расправиться с изменником. Сдержавши ярость, он повелел заложить в благодатных верховьях реки город Александрию, для чего согнал из подвластных областей многие тысячи рабов и пленников. Своей рукою начертал проект дворца властелина Востока, имевший вид великого моста на трёх опорах, соединяющего берега стремительного Окса, и заложил первый камень. Здесь он оставил тяжёлый обоз, вспомогательные отряды, ветшающих и раненых ратников – всё, что тяготит в походе. Сам же изготовил полки, снарядил малые суда и, пользуясь осенним временем, двинул в полунощь по суше и по рекам, пожелав зимовать на берегах Синего моря и там возвести ещё один город. Спускаясь с гор Согдианы, он шёл теснинами ущелий мимо не покорённых ещё, неприступных крепостиц, однако скуфь при виде македонцев затаилась за стенами и не смела взора поднять и уж тем паче стрелы пустить вослед грозному войску. В одном из подобных замков, на забрале башни, царю почудился призрачный белопенный образ девы, мелькнувший меж зубьев. Но ехали быстро, и оттого показалось, что он, мимолётный, не в яви привиделся – из памяти всплыл, из юношеских грёз и наваждений.
И всё же Александр спросил у Клита, чей это замок.
– Князя Оксиарта, – ответствовал тот. – Вельможи, который величает себя господином Окса и Синего моря. Массагеты именуют его Оксианским.
Царя это потешило, и он впервые за последние дни искренне посмеялся над варварской кичливостью.
А скоро он спустился с отрогов на равнину и пошёл сквозь красные пески междуречья Окса и Яксарта. Днём ещё палило солнце, а ночью люди и кони сбивались в табуны и жались друг к другу от холода, ибо здесь не было ни корма достойного, ни топлива для костров. Впрочем, и воды, за исключением редких колодцев: конные и пешие полки шли по руслам пересохших рек, по дну озёр, которые днём разогревались так, что павшие люди засыхали в мумии, а поднятая ногами ещё живых пересохшая соль разъедала глаза и губы. Только верблюды да ползучие гады могли бы выжить здесь, поедая ветви саксаула и мелких земляных тварей.
И вновь среди ратников возник шуршащий, ровно соляная пыль, разъедающий неумолимый ропот:
– Куда идём? Зачем?..
Александр то плыл на корабле по Оксу или Яксарту, то сходил на берег и шагал вкупе с войском, дабы вдохновить полки. От голода пало много коней, а скоро из-за мелей пришлось оставить суда с провизией и воинским запасом, поджидая зимнего половодья. На македонцев нападала незнаемая доселе хворь, когда человек гнил заживо, отрывая от себя части тела, задыхался и сходил с ума. И говорили, будто болезнь от красной пыли, что источают в некоторых местах пески, и называется красной чумой. Изредка на окоёмах плоской равнины возникали оазисы, а там пирующая скуфь массагетская – пьют кубками вино, устраивают игрища и пляшут или поют, заманчиво посверкивая латами. И сытые кони их, закованные в чешую, танцуют вкупе с людьми!
Изнемождённые македонцы бежали из последних сил или пускали вскачь лошадей, но видения отдалялись, заманивали в глубь пустыни и там исчезали, обратясь в мираж. Лишь изредка и по ночам конные ватаги супостата перерыскивали путь в яви, подобно волкам, однако не нападали, хотя имели свежих лошадей; скуфь словно выжидала кончину раненого зверя, чтобы пожрать добычу, когда она от бессилия ляжет и уже не сможет встать.
И всё же македонский царь достиг заветных берегов, оставив за собой изрядно чёрных мумий в красных песках. Вода морская оказалась вовсе не синей, как зрелось в воображении и как скуфь именовала море, а такой же мутной и непроглядной, как реки. Да и зимовать в пустынях Арала было несносно: в одну неделю кони выбили всю осоку в серых долинах, дельтах и оазисах, поели весь саксаул в округе, всю тварь, что пряталась в норах, ползала, летала. Ропот стал слышнее, ратники уже громко вопрошали:
– Куда пришли?! Зачем?! Здесь нет городов, нет селений и нечем поживиться! Нет даже супостата, чтобы сразиться! И где обоз, где наша добыча многоценная? Точно, завёл нас царь на верную погибель!
Но самым опасным была не зима в пустыне и даже не этот ропот; раздор пошёл среди первых полководцев. Филота тайно призывал щитоносцев и конницу вернуться в Согдиану, а слышавший подстрекания Клит Чёрный каждое утро нашёптывал царю речи о заговоре и призывал предать его суду войска. После того как Парменион был посажён сатрапом Мидии, между полководцами началась тихая распря, кому занять его место и быть ближе к Александру.
Послушав голоса сии, властелин Востока с тоской позрел в Полунощь, где за песками и степями лежала ведомая философу Страна городов, и, набравшись мужества, повернул назад, даже не сотворив суда над ропщущими.
Судьёй и палачом в междуречье была пустыня.
