– Сей волхв мне надоел, – признался просто царь. – Пора бы от него избавиться… Да суть в ином: царевич к нему привязан и внемлет всякому слову. Он уж довольно научил и магии, и чародейству, и прочим тайнам чтения по звёздам судеб. Да и изгнать его опасно, ибо Старгаст владеет чарами и способен оборотить их против нас. А потому изгнание его доверяю тебе, философ. Ты ведь сведущ, как можно, прогоняя, оставить? К примеру, добрую память, славу, честь… Которыми бы отрок восхищался. Ну что, друг мой Арис, сын Никомаха, способно ли тебе сотворить сей философский казус?
И грубо рассмеялся.
Арис на миг ощутил, что пол зыблется под его ногами вкупе с пуфом, но подумал, что это происходит от долгой скачки в колеснице, прыгающей по неровностям: дороги в Македонии были разбиты и негладки, как в Элладе…
– Пожалуй, государь, я справлюсь, – промолвил он. – Мне нужен только срок… И есть условие. Олимпия, твоя жена, весьма своенравна, и наследник всецело под её властью…
Филипп недослушал философа и замахал руками:
– С ней ничего поделать невозможно!.. Разве что замуровать в башне!.. Придумай сам, что с ней сотворить! На то ты и словоблуд. Мне говорили о твоей мудрости… Ты преуспел в трудах… Как тебе нынешний Стагир? Я его отстроил… И повелел утвердить на площади твой памятник.
– Да, государь, я благодарен!
Македонский Лев самодовольно улыбнулся:
– Это тебе награда за вскормление наследника… А ты не ждал уже позреть на свой родной город?
– Польщён, амфиктион, – сдерживая чувства, промолвил Арис.
– А что, философ, хотел бы ты стать царём? И хранителем дельфийской святыни?
Краткий период рабства сделал его гибким, что философ презирал в себе, но сию отрыжку, как после сытной, плотоядной пищи и неумеренных возлияний, сдержать в себе не смог:
– Не завидую тебе, Македонский Лев… Чем более власти, тем меньше воли. Ты и сейчас скован обязательствами, забит в колодки обстоятельств, отягощён ответственностью. Помнишь, мы с тобой препарировали лягушек, отлавливая их в купальне? И изучали внутренности. Нам было любопытно узнать, чем мы, люди, отличаемся от животных… Теперь тебя препарирует и изучает вся Эллада, мысля понять, чем ты отличаешься от иных людей? И почему удостоился покровительства Аполлона?
– Тем отличаюсь, что по природе варвар, – вдруг сурово заявил Филипп и преобразился. – Моя внутренняя суть сильнее вашей. И пусть кишечник мой короче, но зато способен переварить пищу без остатка! Самую грубую, без приправ и изысков. Ибо я голоден, хочу есть, а вы, эллины, пресыщены. Пресыщенные обрастают жиром и обречены на вымирание… И ты обязан внушить это своему ученику. К наследнику я не благоволю, но его любят боги! Ему по плечу великое, но дело за малым – ступай и сотвори героя. Пусть он пойдёт и покорит Персию. Исполнит то, чем я жил и во имя чего стремился возвысить Македонию. Эллада жаждет сразиться с Востоком, но никогда её не утолит, ибо погрязла в роскоши и чванстве. Восток должен быть повержен!
Философ всё это вспомнил сейчас, глядя на своего сына, который чем-то напоминал ему Александра в отроческие годы: такой же пытливый взор, затаённая дерзость и взаимная привязанность, возникшая внезапно, с первой встречи.
– Что ещё говорят в Стагире? – спросил его Арис.
– Восхищаются твоим учеником, царём Македонии, – промолвил Никомах с охотой. – Ты вскормил героя, мудрого полководца! И, говоря о нём, непременно вспоминают тебя. Хотя утверждают, будто Александр варвар… Но варвар великий! И потому он стал объектом для подражания. Сейчас в Элладе все хотят обрести подобный нрав.
– Ты тоже хочешь подражать ему?
Сын теперь грел руки над горящими рукописями.
– Все юноши воображают себя Александром, – уклончиво признался он, однако же взирая пытливо. – Новорождённым дают имя… И я шёл с намерением тебя попросить… После курса лекций и учебы составить мне протекцию.
– Ты хочешь стать философом?
– Нет, отец, – Никомах всё ещё колебался. – Наука мне потребна, чтобы ступить на иную стезю… Я хочу служить Александру и для начала поступить в его агему. Мне известно, император предпочитает отроков просвещённых… Но он так высоко поднялся, что никому из смертных не достать его. И не приблизиться! А посему я смею тебя просить… Ты можешь, обучив философии, прислать к нему меня? То есть своего сына?
Арис обречённо сел:
– Нет, Никомах. Сего я не могу…
Тот отступил от огня, не веря ушам своим:
– Ты – не можешь?.. Да, знаю, я незаконнорождённый… Но мать мне сказала, ты любил её!
– Да, я любил Гергилию, – промолвил философ, предавшись на миг воспоминаниям. – И признаю тебя. Ты носишь имя моего отца, и это доказательство признания… При этом я не в силах исполнить твою просьбу!
– Мне известно, – со страстью продолжал Никомах, – из числа своих ликейцев ты многих отобрал и отослал в агему Александра! И многие же из них, напитавшись талантом полководца, его отвагой и мудростью, сами стоят во главе полков. Или претворяют в дело его волю и слово!
– Я отсылал волчат, – признался Арис. – И многие возвысились, обрели славу…
– Так пошли меня, своего сына!
