В сумерках он оставил город и побрёл во владения, оставшиеся от отца, где теперь в одиночестве жила мать. Вилла стояла на побережье, среди густого букового леса и виноградников, разбросанных по склонам холмов, и если все окружающие город поместья лежали в руинах, то отеческое имение осталось в неприкосновенности: должно быть, царь Македонии помнил придворного врача, однажды спасшего его от малярии. Арис так давно не был здесь, что уже не узнавал ни знакомых с детства мест, ни прислуги, поэтому вооружённые привратники не впустили его, приняв за беженца из Стагира. Тогда он сказал, чтобы позвали кого-нибудь из старых служанок матери или рабов, дабы они засвидетельствовали его личность, и конюх, когда-то обучавший его верховой езде, с трудом признал в бородатом и косматом страннике молодого господина – по его слегка шепелявому говору.
Встреча с матерью получилась безрадостной, ибо взаимная печаль оказалась сильнее её: вилла была переполнена несчастными, пострадавшими от набега и нашедшими здесь приют. Дом превратился во вместилище горя, и отдых не принёс бы покоя, о котором он мечтал, поэтому философ лишь привёл себя в порядок, сменил платье и на следующий день покинул родное гнездо. Но, прежде чем пойти в гавань и поискать попутный корабль в Афины, он ещё раз пришёл к дому Гергилии и увидел на пожарище мародёров, ковыряющихся внутри здания. Голос Биона промолвил ему: «Зри!». Однако, не сдержав негодования, Арис схватил палку и попытался прогнать перемазанных в саже и пыли грабителей. И тут узрел свою возлюбленную, которую никогда бы не признал, не окликни она именем давно прошедшей юности:
– Ты ли это, Арис?
На ней был гиматий рабыни, чёрный от копоти и прожжённый во многих местах, так что сквозь прорехи зияло серое от пыли тело, золотистые припалённые волосы скатались в мочало, а прекрасное лицо до неузнаваемости искажено скорбью. Оказалось, её семья спаслась от смерти, но потеряла всё имущество, к тому же богатый афинянин не исполнил клятвы обручения и давно женился на другой. И всё равно гордый, к тому же очумевший от ненависти к Македонии, отец Гергилии не захотел принимать помощи и тем более воспользоваться приютом на вилле матери; он до сей поры настолько презирал покойного придворного врача, что посчитал унижением перешагивать порог его дома. Куда сговорчивее оказался младший брат возлюбленной, Панкратий, молодой человек, увлекающийся философией и уже наслышанный об ученике самого Платона и Биона Понтийского. Поместье в Стагире в хорошие времена приносило большой доход, Арис взял у матери в дорогу сто серебряных статеров, большую часть которых и передал Панкратию. И ещё они условились, что ночью брат приведёт Гергилию на свидание к берегу моря.
Меж тем жизнь в полисе продолжалась, ибо была прекрасна во всех её проявлениях, и тем более ярче и притягательнее она казалась после испытанного потрясения и горя. Купеческие суда, что спаслись от пожара возле скалистого берега, подошли к ещё тлеющему причалу, и бойкие, невозмутимые торговцы развернули ряды прямо на песке. Уцелевшие граждане Стагира, кто предусмотрительно хранил свои сбережения в кладах, успели отрыть их и уже покупали то, что в первую очередь необходимо погорельцам, – простую льняную одежду и хлеб насущный, на что цены сразу же поднялись втрое. И, напротив, упали на то, что ещё накануне имело ценность, в тридесять большую.
Ожидая назначенного часа свидания, философ бродил по этому стихийному рынку и испытывал двойственное чувство; он ненавидел торговцев, их вожделённые глаза и мерзкие, проворные руки, принимающие плату, и одновременно думал, что, не окажись эти люди с нужным товаром возле дымящейся пристани, многие земляки были бы обречены: царь Македонии повелел вывезти из полиса все запасы зерна и угнать скот. В академии Платона ученики часто дискутировали по поводу власти и денег, стараясь определить, что первично, и обычно сходились на том, что одно порождает другое и эти категории никогда не входят в противоречие друг с другом, являясь равнозначными. Тут же, присматривая товар, Арис вдруг обнаружил пример, когда деньги вступали в противоречие с властью, когда добытые из кубышек драхмы и ассы выступали против воли тирана, таким образом продлевая жизнь тому, кто был властью обречён на смерть.
