Вдруг на грудь царевича упали её шёлковые волнистые волосы, а руки наконец-то коснулись лица. В тот миг он впервые в жизни ощутил ток крови в своём теле и ещё тончайший запах индийских благовоний! Полагая, что это сон, не захотел открывать глаз, однако услышал шорох ткани спадающего с плеч хитона и, потянувшись, ощутил под ладонями её упругие и плотские перси! Жар томления вкупе с клокочущей кровью в единый миг охватил тело, однако Пифия отвела его руки, не давая взять себя, а всего лишь тронула коготками солнечное сплетение, отчего буря судорожных чувств выгнула отрока в полумесяц.
Царевич, некогда обуздавший и смиривший дикого Буцефала, теперь напрасно искал поводья и стремена, чтобы обуздать стремительный и дерзкий нрав сей кобылицы. Обнажённая, однако же в сандалиях изящных, она сама, словно искусная наездница, вскочила верхом, и мир утратил всякое материальное воплощение. Кровь, стучащая в жилах, перевоплотила отрока в кентавра! Послушный воле женщины, он мчал её по аллеям сада, ликуя и восхищаясь, а Пифия смеялась или стонала сладострастно, обнимая его шею, когда перевоплощённый наследник македонского престола, оттолкнувшись от земной тверди, летел над нею.
Так бы они резвились долго, не таясь, не наблюдая времени и ничего не опасаясь, но отрок-кентавр ещё был отроком! Он будто споткнулся враз всеми копытами, чуть не сронил свою всадницу, и, дабы не упасть, она вцепилась в гриву, ровно львица, выпустила когти. И вскрикнула!
Её тревожный глас вдруг перелился в зов материнский:
– Бажен!
Реальность, о которой долго и нудно толковал философ, внезапно возвратилась. Пифия ещё была в руках отрока и ложе в беседке не сошло со своего места, но перед ними стояла Миртала и учитель Арис! Он вырвал свою жену из объятий царевича, отнял, как отнимает добычу более сильный хищник, и прочь увёл.
А гневная мать, склонившись к сыну, ударила в лоб костяшкой согнутого перста и словно заклеймила незримым клеймом!
С той поры, едва приблизившись к какой-либо деве или ощутив похоть плотскую, Александр чувствовал след материнской руки на челе, и всяческие желания в тот час угасали.
Очарование восточной прелести Барсины его не взволновало, не тронуло сердца, не всколыхнуло той неуёмной страсти, пробуждённой в отроке женой философа.
Дочь Дария вдруг опечалилась и молвила:
– Отец меня бросил возле Иссы, как злобному шакалу кость. Как льву бросают ярого ягнёнка. Он принёс меня в жертву. Дабы ты искусился, царь, отрёкся от похода.
До сей минуты Александр был уверен: семейство Дария, его казна с золотом и серебром суть добыча ратная. Владыка Персии бежал, спасая жизнь, а отступать с обозом под натиском гетайров, вошедших в раж, было подобно смерти…
– Отец не пожалел ни дочерей любимых, ни жены и нашей матери. – Меж тем царевна продолжала: – Всё возложил на алтарь! Не считая серебра и злата, что тебе досталось. Он пожертвовал владениями в Сирии, Палестине и Египте… И ещё возложит! Отдаст Месопотамию и Вавилон. Моего брата и своего наследника, Оха, сам приведёт в заложники! А меня, твою пленницу, предложит взять в жены… Всё только для того, чтобы ты, Искандер, отринул свои замыслы.
Теперь он узрел не только красу Барсины, но и разум, не по летам достойный, и душу мятущуюся, словно львица в клетке.
Сочетание её духа и разума вдруг взволновали Александра.
– Но жертва столь велика! – сказал он страстно. – Только безумец безрассудный воздаст полцарства, не ведая, чего во имя… Отец твой в здравом уме, коль умудрился собрать у Иссы в одну рать даже прежних врагов своих. И бесстрашен! Тогда ради чего он воздаёт мне столь сокровищ, не считая собственной чести?
Царевна впервые подняла свой взор, и в нём отразился Стражник Амона, не зримый ещё глазом.
– Он вздумал откупиться и остановить тебя!
Царь был обескуражен:
– Родитель твой – бывалый воин, стратег и полководец знатный. Отчего же он не желает защищать свои владения мощью полков своих? В союзе с иными странами? Собраться с силами и выступить? Мне любо с ним сразиться! А Дарий мыслит откупиться…
Барсина опустила веки, прикрыв отражение сфинкса:
– Если я скажу, кто ты, ты, Искандер, не казнишь меня?
– Я пришёл воевать с мужчинами, – с достоинством молвил он. – Жёны для меня только добыча, равная серебру и злату. Девы же красные, как ты, и вовсе сущи, дабы радовать и восхищать мой взор. Как восхищает его драгоценное оружие или прекрасный конь.
– И не прогонишь прочь? Не прогневишься?
– Гнев – порождение слабости либо отсутствие ума.
– Добро, тогда скажу. Ты суть Изгой.
Сказала и замерла на миг, ровно ожидая грома с небес.
И, не дождавшись, продолжала:
– Ты суть Изгой! Однако же Изгой Великий. А посему не сдержать тебя воинской силой. К тому же в битве при Иссе ты превзошёл себя. В час решающий ты вспомнил древний клич варваров и отринул эллинский образ. Всякого грека можно купить за злато. Всякого изгоя можно пнуть, посечь бичом или розгами… Изгой Великий, вошедший в раж, опасен! И непобедим.
В тот миг Александр почуял приступ жажды, в гортани пересохло и голос сделался сиплым.
– Кто меня так назвал? Отец твой Дарий?
