– Нет, Искандер, я назвала. У тебя взор Изгоя, однако же в нём пламень страсти, огонь великий и божественный. Сравнимый с внутренним огнем Ахурамазды. Ты способен испепелить очами живое, но жизни не возжечь. Ты так же крылат, как бог, но не летаешь. И образом ты красен, но отчего-то меня охватывает холод и дрожь. Но всё одно, ты, Искандер, мне люб и образ твой божественный желанен…
И тут Александр воочию увидел Стражника Амона и блеск граней пирамид, одетых в алые шелка шлифованных плит, – багровое солнце западало в жёлтую муть пустыни. Позрев на сфинкса, Александр вдруг вспомнил кормильца своего, Старгаста: вот на кого походил сей волхв, когда, обрядившись в шкуру льва и обнажив лицо, сидел на забрале башни и взирал в пространство!
– Я сын Зевса, – промолвил царь, – коего в Македонии называют Раз.
Барсина не смутилась, и голос не дрогнул:
– Ты божий сын. Но сын земной. И ныне тебя ждёт оракул египетского бога Ра.
Меж тем караван из сорока верблюдов уже поджидал царя: погонщики увязывали переметные сумы и тюки, а чуть поодаль, сойдясь в круг, стояли жрецы, вызвавшиеся явить македонского царя оракулу храма Ра в оазисе Амона.
Завидя же царскую колесницу, весь караван пал ниц, в том числе верблюды, и лишь служители Ра выстроились в ряд и преклонили головы. Вести беседу с царевной, выпытывая исподволь все тайны, было уж недосуг, и потому царь спросил прямо:
– Отец твой тщится сохранить святыню?
Барсина уже без всякой робости вновь подняла глаза:
– Отец недооценил тебя… И всё напрасно!
– Ты знаешь, где хранится священная Авеста?
Дева хоть и была юна, но выдержала его суровый взор:
– Я – старшая дочь царя. У нас есть обычай древний: мужи стерегут земли, а суть сакральных знаний, священные книги магов – девы.
– Укажешь место.
Она помедлила, взирая на Стражника Амона, однако же в очах отразился жёлтый песок.
– Если я повинуюсь судьбе пленницы и жертвенной овцы, ты от меня и слова не услышишь. Но если, Искандер, изменишь рок мой и назовёшь невестой, Авеста станет моим приданым. И, по обычаю, я буду вправе явить его тебе.
Жрецы Амона ждали царя, дабы с заходом солнца, когда спадёт жара, тронуться в путь.
К измене своей жены с царевичем философ отнёсся по-философски и простил отрока несмыслённого. Возмущённая мать Миртала, хранящая целомудрие сына, узрела в этом волю Филиппа и вскоре вкупе с Александром уехала в Эпир, где царствовал теперь её брат. Она подозревала мужа в злом умысле, считала, он задумал изменить рок её сына и потому призвал эллинского философа. А тот, исполняя некую тайную волю, сам наустил жену, чтобы совратить царевича.
Македонский Лев сначала слал царице покаянные письма, клянясь в благих намерениях вскормить наследника престола по эллинским нравам, потом же, оставив все свои дерзкие хлопоты по покорению Эллады, явился сам в Эпир и, уже хромой, одноглазый, вдруг сумел покорить гордое сердце эпириотки. Олимпия поверила ему, возвратилась в Пеллу и вновь отдала Александра под опеку философа. Дабы не искушать царевича, Арис отослал жену в Афины и с той поры овладел умом и чувствами отрока, перевоплотив их неуёмную силу в стихию мысли. Неведомым тайным путём он пристрастил мужающего отрока к поэзии, открыл перед ним магию словесных сочетаний и тем самым затушевал его память о Пифии.
Спустя год царевич уже не вспоминал её, даже когда купался в голубой купальне, и теперь, возбуждая стихии естества, зрел в воображении деву, невиданную ни в Элладе, ни в Македонии, ни в прочих землях, где уже бывал. Некий лёгкий белопенный образ, сотканный из воздуха! Сей бесплотный призрак девы стоял на крепостном забрале, и солнечный ветер трепал долгие космы цвета красной меди. А от лица и рук воздетых свет исходил!
Это была уже не мать Миртала, не прелестная жена философа – совсем иная и юная дева, и мыслилось царевичу: она богиня земель далёких и неведомых, ибо в этих грёзах не мог признать ни места, ни часа, ни имени её изведать. Но голос ему был:
– Се есть твоя жена!
Черноволосая и смуглая Барсина была другой и отличалась как ночь от дня, однако он почуял, как близко подступил к тому, чего искал и ради чего затевал поход.
– Я изменю твой рок! – заверил вдохновлённый царь. – Ты – моя невеста! Клянусь богами!
Царевна глазом не моргнула:
– Именем матери своей клянись взять в жены!
– Клянусь Мирталой! – страстно молвил он. – Я, царь Македонии, именем Александр возьму в жёны Барсину, дочь своего врага!
– И на мече клянись!
Александр выхватил меч из ножен и, взявши за лезвие, вознёс над головой:
– Клянусь мечом!
– Никчемна жертва моего отца, – не сразу и сокрушённо молвила Барсина. – Ничем не сдержать Великого Изгоя…
Тем часом кони встали у лап каменного льва с обликом человеческим. Царь поднял голову, дабы позреть на Стражника Амона, но позрел на солнце: аспидные тени, курясь над пустыней, заволакивали алый круг светила! Как было на дору близ Ольбии!
В ушах же вдруг восстал свистящий звук бича и голос Барсины:
