С башни не было видно, что происходит за стенами домов, но воины появлялись оттуда, покачиваясь, ровно пьяные, и с лезвий их мечей ещё бежала кровь. Однако, как позже выяснилось, избивали они не всех, кого находили, поскольку вскоре послышался женский плач и вой, обычные для жителей Ольбии, если появляется усопший. И скоро этот звук причета набрал силу, как незримый пожар, охватил всю Ольбию и стал вздыматься вверх, уносясь в распахнутое небо, к Млечному Пути! Тех беженцев, что в ужасе вопили возле ворот и пытались забраться на стену, окружили, разделили на две части, выпустив женщин с малыми детьми за пределы города, а оставшимся мужчинам, невзирая на мольбы, отсекли головы, сложив их в пирамиду.
Архонта же казнили освобождённые рабы, вероятно соблюдая при этом некий ритуал. Его вывели из цитадели на агору, полой гиматия замотали лицо и бросили жребий, используя для этого поднятый с земли черепок. И выпала ему смерть достойная, ибо правителя Ольбии поставили на колени и вложили в руку короткий варварский колыч, верно предложив покончить с собой. Но он в ту минуту находился в великом смятении и не понимал, что с ним происходит, или не хотел верить в происходящее; отбросив оружие, он сдернул с головы повязку, вскочил и начал что-то гневно кричать бывшим невольникам. Те же терпеливо вновь склонили его к земле, ударами ног подрубив колени, и опять дали колыч. Архонт вдруг заплакал, примерился было ударить себя в грудь и не смог. И тогда два дюжих варвара помогли, неожиданно с силой толкнув в спину, отчего он накололся всё-таки сам…
Хорошо укреплённый и прыщущий стрелами дворец стратега, как и все иные дома, коварно был открыт рабами, и с Константином долго не возились; оцепеневшего и послушного, его выволокли на площадь, поставили перед костром на колени и сначала сорвали доспехи вместе с хитоном, оставив лишь набедренную повязку. Арис был уверен, что стратегу уготована смерть в огне, однако ему учинили кару, прежде неслыханную: седобородый варвар снял свой железный шлем с волчьим хвостом, обнажив бритую, с единственным локоном на темени, голову, после чего вынул нож из-за голенища высокого сапога и, короткими взмахами сделав три надреза, сорвал кожу с его спины, оставив висеть её на пояснице окровавленным шлейфом. Но не успели ученики тайно ужаснуться сему варварству, как освобождённые рабы, включая женщин и наложниц, одетых, по обычаю, в варварские длиннополые рубахи, налетели на стратега, словно вороны, в мгновение ока голыми руками разорвали на куски и, отнеся их к крепостным стенам, выбросили наружу. После чего воины наполнили кувшины, и те, кто терзал Константина, тщательно вымыли руки, лица и даже замыли кровавое пятно на том месте, где он только что стоял, при этом собирая грязную воду в подставленную чашу, которую впоследствии отнесли и выплеснули в море.
После этой расправы начался обряд очищения огнём: седобородый варвар с локоном на непокрытой голове, вероятно жрец, обмотал копьё некой тонкой тканью, похожей на шёлк, зажёг его от костра и начал действо. Он положил навершение на землю и стал дуть в копьё, отчего вылетало синеватое бездымное и высокое пламя, а все их вызволенные соплеменники обнажили головы и пошли чередом, прыгая через этот огненный столп. Избавленные от рабства, наложницы стратега и вовсе сбросили с себя одежды, сигали в огонь обнажёнными и по нескольку раз подряд, покуда длинные их космы не обгорели до корешков.
И только пройдя сквозь пламя, бывшим пленникам дозволялось вновь соединиться со своими, то есть сдержанно и молча обниматься с воинами, вероятно родственниками, брать их за руки и стоять рядом. Однако даже их встреча проходила молчаливо, безрадостно и даже скорбно, возможно, потому, что рабов в Ольбии держали немного, только для домашних работ, и большинство варваров не нашли своих сородичей; основную добычу походов Константина продавали с невольничьего рынка на Капейском мысу, увозили на кораблях в Милет и Афины либо оставляли в услужении у купцов и ремесленников.
