Восстав с ложа, Миртала позвала служанок, велела убрать волосы и украсить тело не змеями, а, по ветхому эпирскому обычаю, драгоценностями и цветами, коими украшалась ещё в отрочестве. И вместо привычной хламиды нарядить в девичьи придворные одежды, что ныне бережно сохранялись в дубовом сундуке с приданым. Эллинам они казались грубыми и недостойными для женщины царского рода, ибо исполнены были из мягкой оленьей кожи, вымороченной в оливковом масле и расшитой по оплечью знаками бога Раза, зигзагами молний, а по низу – переплетением змей. Ну а порты из чёрной рыбьей кожи, туго обтягивающие бедра, да ещё высокие сапоги и вовсе выглядели по-варварски.
Коль муж, приверженный нравам Эллады, позрел бы жену в столь дерзком эпирском одеянии, наверняка бы запретил показываться на глаза и уж тем более покидать покои в подобном платье. Филипп считал, что у мужчин пропадает всяческое притяжение при виде столь необычного наряда, достойного жреца или воина. Сам же не ведал того, что эллинские хитоны и гиматии в сочетании с сандалиями выглядят в представлении эпирянки настолько женственно, непривлекательно, что вызывают смех, ибо в Эпире на карнавалах так обряжались шуты.
К эпирскому платью непременно положен был нож, по достоинству заключённый в золочёные ножны и висящий на шее, как украшение, и короткий, плетённый из бычьих жил кнут, которым ловкие наездники способны были отсечь руку противника.
Миртала вооружилась, взяла в руку плеть. И ощутила себя истинной царицей.
До башни, где поселился волхв, было всего-то одна стадия пути, и половина пролегала по тенистой оливковой роще. Едва ступив в неё, Миртала узрела четверых наложниц царя, которые в окружении служанок, наперстниц и обнажённых чернокожих евнухов прогуливались по дорожке и живо перешёптывались. С первых дней замужества, прежде непримиримые между собой, они враз сговорились супротив неё, однако виду не подавали и при редких встречах с царицей будто бы радовались и приветствовали, по обычаю касаясь плеча. Только руки их в самый жаркий полдень были ледяными, глаза холодными, и дочь царя Эпира знала, отчего они столь вежливы: остерегались её змей и чародейства.
Завидев наложниц и ощущая на себе обережную прочность кожаных одежд, Миртала не удержалась и, внезапно вскинув кнут, заставила пронзительным щелчком вздрогнуть всю эту чинную процессию. Евнухи, приставленные стеречь, по-рабски враз присели и заслонили головы, служанки взвизгнули, и только любовницы царя слегка встрепенулись. Миртала засмеялась и, шаля кнутом, ровно змеёй, проследовала мимо.
Вход в башню не охранялся, за узкой дверью были прохладный мрак и тишина, украшенная любострастным воркованием незримых голубей. Царица поднялась по каменной лестнице на первый ярус, где волхв устроил себе жилище, и не нашла Старгаста. На ложе из сухих и свежих ароматных трав, которые рабы вносили каждый день, остался лишь след его тела. Миртала осмотрелась, присела и осторожно коснулась вмятин, оставленных ягодицами. И в тот же миг отдёрнулась, ибо услышала шорох на лестнице, ведущей на верхнюю боевую площадку.
И тут заурчал голос волхва:
– Услышала мой зов…
– Ты звал меня? – подивилась она. – Мне мыслилось, я по своей охоте…
– Отныне над тобой моя воля, – промолвил чародей. – Я возмутил стихии естества. И сейчас стану пробуждать чадородную силу твоей плоти. Сними одежды!
Звездочёт стоял на ступенях в львиной шкуре, и в сумерках башни его звериная личина, оскаленная пасть казались грозными.
Миртала непроизвольно коснулась своей груди, однако не распустила шнуровку. Рука легла на нож.
– Хотя постой, – волхв сбросил с головы львиную гриву. – Ты не готова. И не принесла с собой того, что я просил. Где зерцало? Сосуд с вином и чаша?
Она смутилась:
– Я воле не вняла…
– Знать, не готова. Напрасно только возмутил стихии… Ступай! Глуха ты ещё к моему слову!
Сквозняк, влетаемый в бойницы, нёс с собой вместе с горьковатым запахом и тополиный пух, который цеплялся и оседал на подросшей щетине головы и подбородка. И этот невесомый, золотистый от солнца покров его лица вдруг озарил разум воспоминанием, от которого вмиг потемнело в глазах.
Она встряхнула головой: нет, почудилось! Под львиной шкурой были человеческие ноги: между когтей звериных выглядывали пальцы…
Дабы не выдать чувств, Миртала склонила голову и в тот час сморгнула видение, отчётливо ей пригрезившееся, но память уже облеклась в плоть, как тело в кожаные одежды.
– Ступай, – повторил волхв. – Явишься вновь, когда позову. И возьми с собой, что велю!
Она ушла почти ослепшей, однако исполненной щемящей, светлой радостью. И вернувшись в покои, не находила себе места, прислушиваясь ко всякому звуку, сущему в пространстве дворца и собственной души, в надежде услышать зов.
