Ложе было всего лишь тёплым, каким бывает только что покинутая постель. Повинуясь некоему внутреннему позыву, она стащила с себя грузную намокшую кожу, оставив её на полу, будто змеиный выползок, и легла в это струящееся тепло. В тот час падающие искры припорошили её, словно одеялом, и Миртала ощутила, как тело утратило тяжесть, сделавшись невесомым. Гром раскалывал небо, сотрясая башню, и гроздья молний рассвечивали небо над Пеллой, однако грозовая буря не касалась слуха; ею овладела приятная дрёма, ещё бы мгновение, и она погрузилась в сон, однако искристое пространство уплотнилось, и из него соткался волхв.
На этот раз без львиной шкуры, обнажённый, и, хотя ныне не носил золотых кудрей и ног змеиных, она его узнала!
Волхв же чародействовал, колдуя над чашей. Он зрел и её образ, и змей, что обвивали тело, и урну, наполненную не водой – вином, но виду не подавал. Снял с неё живой и золотистый главотяжец, запястья, ожерелье и бросил их с башни. Золотые змеи, обратившись молниями, ударили в землю и погасли, а Старгаст стал смачивать волосы вином, щедро поливая и разбрасывая их по ложу.
От всякого движения взбивалась пушистая звёздчатая пыль, вздымая следом за собой невесомое и прекрасное тело Мирталы. Вся женская суть, все прелести её манили и призывали взор, однако сей кудесник словно не замечал, как и подобает скопцу. Смочивши ей волосы, он вылил остатки вина в чашу, взял нож и, в зеркало смотрясь, стал брить голову.
– Не скрывай свой образ, – промолвила Миртала. – Я тебя узнала…
Волхв словно не услышал, орудуя ножом. Легко, словно в облаках, Миртала оттолкнулась и воспарила над ложем, взирая на возлюбленного.
– Ты окатил меня водой купальской ночью, – напомнила она. – В царском саду Эпира… Помнишь? А я тебе сплела венец из роз.
Его замешательство было сиюминутным, но этого хватило, чтобы увериться: он всё помнил! И всё равно не пожелал себя выдать.
– В саду я не бывал, – волхв брил теперь лицо. – Добрый у тебя нож!.. Но побывал бы с удовольствием!
– Во второй раз ты явился ко мне в образе волка, – продолжала она. – Лёг передо мной и стал поедать амброзию… Но тут прискакали мои соколятники, и ты скрылся в терновнике.
Молния осветила пространство башни, и в тот же миг гром разразился над головой. Теперь вместо искр сквозняком вносило водяную пыль, и влага, опадая, слегка пригасила рдеющее ложе.
– Всё это вымысел юности, – невозмутимо и между делом заметил он. – Не даётся мне искусство зверьми оборачиваться. А равно и птицами… Стихии естества возмущать обучен да по звёздам читать.
– Я верила, ты явишься и в третий раз. – Туча, верно, оторвалась от окоёма, и в бойницах заалел восход. – И возьмёшь меня! Для тебя хранила своё лоно.
Его тело стало бронзовым от зари, и теперь волхв напоминал изваяние Аполлона в храме.
– Сны обманчивы, – вновь уклонился он. – И мало ли что привидится юной деве, вообразившей себе невесть что? Тем паче сон порочный, несбыточный. Я скопец, ты мужняя жена…
Миртале показалось, последние слова он вымолвил с великим сожалением, словно горевал и оплакивал их разлуку.
– Признайся, ты же Раз? Ты бог, скрывающий личину, и это я зрю… Войди ко мне, и я рожу Сураза!
– Полно, государыня, забудь сны юности… Вот очищу от скверны, и родишь Гоя Великого.
– Почему не хочешь мне признаться? – страстно спросила она. – Зачем скрываешь свой истинный образ?
Волхв обрил лицо и, умывшись, выплеснул вино.
– И в мыслях не было скрывать, – промолвил он и наполнил чашу из амфоры. – И тебе придётся ныне расстаться с волосами.
Она в тот же миг представила, что станет, когда придворные, и особенно наложницы, позрят её с голой головой, и ужаснулась. Эпириотки, не в пример женщинам Македонии и Эллады, отличались густыми светлыми и волнистыми локонами, коих никогда не стригли, коими гордились и, по обычаю, собирали каждый выпавший волосок. Считалось, птицы поднимают их, вплетают в свои гнёзда и вкупе с ними отнимают души ещё не рождённых детей…
– Зачем? – воскликнула она, пытаясь собрать отяжелевшие от вина, слипшиеся и непослушные волосы. – Нет… Нет! Не отдам!
Он был непреклонен, приставив чашу к ложу, изготовил нож.
– Воздашь жертву богам, – произнёс сурово. – Они пробудят твоё лоно.
Миртала ещё пыталась защититься, словно не волосы – голову спасала, и разум её метался и верещал, как затравленный зверёк.
– Пощади!.. Оставь!.. Я опасаюсь злых насмешек, слов!..
– Уймись, никто не посмеет…
– Наложницы царя!.. Они коварны и даже злобны!
– Тогда я их обрею. Но уж навечно. У тебя же, государыня, отрастут, как только ты родишь наследника. – Он сам собрал её волосы и опустил в чашу с маслом. – Не бойся, сронишь их легко, как птицы сбрасывают пёрышки, дабы взрастить новые для дальнего полёта. Увянут твои космы, как увядают травы по осени, чтобы зазеленеть весной. В сём есть суть обновления…
Она уже заворожилась его речью, однако всё же воскликнула утомлённо:
– Как жаль мне расставаться с волосами!
– Воздай, и боги воздадут тебе. Не спорь и повинуйся…
Она не то чтобы утратила силы к сопротивлению и не сникла, а схватилась за последнюю опору, как утопающий:
