Филипп не посмел войти в родильные палаты, послал врача, и весь остаток ночи размышлял, что сотворить ему с волхвом. Казнить было бы неверно: благодаря советам Старгаста он собрал Македонию и утвердил мир, да и вышло так, как предрёк звездочёт – Миртала родила на два месяца позже срока. Неведомо, какие возбуждал стихии, каких богов призвал на помощь, однако же свершил то, что замыслил. Теперь же, согласно спору, след было бы оставить его в кормильцах, но этот скопец позволял себе такие вольности с Мирталой, от коих и ныне горячится сердце! И в тридесять пылает от слухов, что завелись при дворе. Куда бы ни ступил, повсюду мерзостный шёпот!
Наутро Филипп решил двояко: прежде одарить волхва, тем самым исполнив завет, чтобы не прогневались боги, а потом прогнать его прочь, выдворить за пределы Македонии, в Эпир или иную сторону. Тем и вдохновившись, царь пошёл в покои Мирталы, дабы наконец-то взглянуть на сына. Жена после родов преобразилась, хотя на лице её всё ещё оставались следы мук, но не болезненных, а сладострастных.
– Позри! – сказала гордо. – Вот твой наследник!
Филипп позрел и отшатнулся: новорождённый ничуть не походил на него! Волос светел, кожа бела, с румянцем, а глаза синего цвета! Когда как сам царь был смугл, черноволос и с карими очами…
– Ты обещала, рождённый тобою сын будет похож на меня! – воскликнул он. – Тогда бы я не знал позора!.. А он более сходен с волхвом!
Миртала склонилась над колыбелью, после чего взглянула на царя и усмехнулась:
– Не верь глазам своим, государь. Тебе почудилось, ибо в покоях много света. Ты вечером приди, когда станет смеркаться…
– Нет, лживая жена! Меня не проведёшь! Признайся: ты изменила мне с чародеем?!
– Уйми свои страсти, ревнивец! – воскликнула она. – Старгаст скопец. А ко мне вошёл бог Раз и бросил своё божье семя.
Македонский Лев не стал более выслушивать то, во что не верил, и отправился к волхву на башню. Тот, утомлённый, крепко спал на травянистом ложе обнажённым, и без свидетельств лекаря было видно – чародей оскоплён царской печатью! То есть вовсе без гениталий: таких обыкновенно допускали присматривать за жёнами и наложницами царей. Гнев слегка остыл, но возбуждённый разум не унялся, ибо теперь Филипп впал в заблуждение великое, не в силах осознать, как же подобное приключилось.
Он растолкал волхва, и тот, зевая, спросил:
– Ну что, царь, доволен ли ты наследником?
– Младенец добрый, – скрывая неудовольствие, ответил тот. – Да только не похож на меня…
– Он унаследовал стать и черты бога Раза. А от тебя воспринял воинственный нрав… Но не прерви ты моего волхования, и образом был бы в тебя. Сейчас же младенец под двумя стихиями – добра и зла. Имея божественное начало, одержим будет земным. Какое победит, зависит от того, кто вскормит…
Царь намёк волхва услышал, но отступать был не намерен. Велел подручным принести дары – одежды богатые, пару лучших скуфских скакунов, талант серебра и десять либров золота.
– Теперь ступай в Эпир, – распорядился он. – Стража тебя проводит за порубежье.
– Добро, – легко согласился волхв. – Не поминай лихом, царь!
Принял дары, сел на коня и в окружении стражи отбыл из Пеллы.
Удовлетворённый Филипп наведался в храм Артемиды и, воздавая жертвы, заметил: сначала пыль всклубилась над алтарём, словно от вихря, затем в растворённые окна влетела стая чёрных галок и, рассевшись на головы изваяний, принялась гадить. Царь позвал служителей, и те, вооружившись кто чем, принялись изгонять птиц, но не тут-то было. Крикливые сии твари подняли такой гомон и шум, носясь под сводами, что не только богам – Македонскому Льву тошно стало. Вдобавок ко всему старательные жрецы, махая палками, сронили хрустальный шар, что Артемида держала в своей руке, и он, павши на каменный пол, разлетелся вдребезги. Знак был дурной, и Филипп, ругаясь, покинул храм. Телохранитель же Павсаний, всюду следовавший за ним, должно, простил обиду и, желая утешить государя, не к месту и часу стал домогаться своими ласками. Царь оттолкнул его и бросил в сердцах:
– Изыди вон!
Любовник вначале краской залился, потом побледнел и убежал, рыдая. И в это время храм, из коего он только что вышел, вспыхнул, ровно смола горючая, и, испустив столб дыма, объялся пламенем настолько жарким, что затрещали волосы. Прикрывшись рукой, Филипп отступил и испытал озноб: ещё один зловещий знак! Со всех сторон бежал народ с кувшинами и амфорами, полными воды, но никому не удавалось даже приблизиться; люди валились навзничь, словно натыкаясь на стену незримую, и из разбитых сосудов к ногам царя бежали ручьи.
