Ему показалось, исход подобный настолько мудрый и неожиданный, что можно и спор с волхвом разрешить в свою пользу, и заполучить наследника, коль наперекор влиянию светил лекарь извлечёт младенца полноценным.
Однако миновал полудень, потом и вечер подступил, а вестей из родовых палат всё не было. Забывшись, не сдержав достоинства, царь сам поспешил к врачу, а тот стоял под запертой дверью с ножом, прокалённым на огне, и умолял Мирталу впустить его.
– Царица в родовых муках! – сообщил лекарь. – Страдает неимоверно! Однако же не открывает дверь. И требует к себе волхва!
Царь постучался к роженице, но та, в потугах и гневе, прогнала, велев не являться на глаза до той поры, пока не разродится. И ещё наказала позвать Старгаста, де-мол, ступай на башню и приведи его! Филипп послушал вопли и стоны Олимпии, но делать нечего, пришлось позвать чародея. А тот, пришедши к родовым палатам, где в муках корчилась Миртала, вооружился палкой и, дерзкий, прогнал всех, кто в тот час с нею был, вплоть до наперсниц и служанок. После чего сам запер дверь, оставшись наедине с царицей.
Тем временем вечерние тени, качнувшись, поплыли на восток, стали удлиняться и, чудилось, так стремительно, что, покуда взволнованный Македонский Лев метался по дворцу, достали окоёма, и вот уж мгла нависла. Лишившись всяческого терпения, он принялся вновь стучать в дверь и требовал открыть, но в ответ слышал только стоны да неистовый крик жены, от которого в ушах звон возникал и тревожное томление в сердце. Ночь почудилась бесконечной, как вопль Мирталы, и к утру обессиленный царь не выдержал. Опасаясь, как бы волхв не исхитрился и не сотворил чего дурного, к примеру, не погубил наследника, наперёд зная о предстоящей своей казни, Филипп велел принести таран и выбить дверь.
Стража дворца повесила бревно и, раскачав его, ударила, но деревянная, обитая узорочьем дверь выдержала и даже трещины не дала, словно железная!
– Бейте ещё! – взревел царь, затыкая уши.
Дошлые вышибать и крепостные ворота, воины, раскачав таран, ударили ещё дважды – стены сотрясались, над головой треснул каменнный свод, но дверь устояла.
А на восходе вдруг крик унялся, палаты отворились сами, и заспанный, ленивый волхв, почёсываясь и зевая, спросил:
– Ну что ты, царь, стучишь?
Филипп ворвался в палаты, приступил к столу, на котором лежала обнажённая Миртала с великим бременем, и узрел: спит безмятежно, ровно дитя! И будто не кричала, разрывая сердце…
– Ныне плод сдержал, – удовлетворённо вымолвил волхв. – След выстоять… ещё сорок дней и ночей, дабы родился Гой.
Взбешённый царь, ещё недавно нещадно зоривший прилегающие земли и истреблявший их народы, а потом чудесным образом совокупивший государство в единую плоть, тут не посмел перечить и, боясь, как бы Миртала не проснулась и не разгневалась, ушёл на цыпочках.
– Терпи, – сказал вослед Старгаст. – Да более не сотрясай пространства, мешаешь мне со светилами вести беседы.
Роженица к полудню пробудилась, и по дворцу, проникая во все углы, вновь разлился её крик. А сквозь него слышался шёпот волхва, увещающий, чтобы потерпела, мол, звёзды не сошлись, не обменялись светом, разорваны земля и небо, огонь и воды, а надобно, чтобы они слились в единую плоть. И тогда родится царь, которому дозволено будет соединить все стороны света и привести к единству не только земли македонские, но и всего мира, дабы пролилась на людей благодать с небес.
Придворные, прислуга и прочая челядь присмирели и ходили, царю уподобившись, на цыпочках. После полуночи вопли из палат утихли, должно быть, волхв возбудил стихии естества, подвинул время и уговорил царицу не рожать.
Так продолжалось целых две недели. Филипп уже притомился от криков и мольбы Мирталы, готовый бежать вон из дворца, однако наложницы его время зря не теряли, норовили заглянуть, что же там, в палатах, происходит, или подслушивали под дверью. И вот однажды эти бестии злоязыкие явились к царю в опочивальню и поведали, мол, Миртала вовсе и не мучается в схватках и горячке, а запершись с волхвом, милуется с ним, а всё остальное время спит, блаженно положивши голову ему на грудь.
– А кто же тогда кричит? – спросил их Македонский Лев. – Кто оглашает воплями дворец?
– Миртала, исполненная страстью от любовных ласк! Ты сам внемли, государь! От боли и страдания так не голосят.
– Да будет вам сочинять наветы. Она же на сносях! В родовых муках!
– Ведомы нам сии муки… Жена твоя вкупе со Старгастом измыслили тебя так провести.
Прогнать уже их хотел, да прислушался к воплям – и впрямь почудилось, будто в любовной лихорадке кричит Миртала! А три её соперницы не отстают, зовут:
– Пойди да сам позри!
