Лишь спустя несколько часов наконец-то обрушился ливень, от которого трескался раскалённый камень, и туча пара уже заволокла все окрестности. Молнии били в колоннаду обсерватории, растекались по стенам, озаряя город светом, от которого цепенела душа и немели члены. Арис попытался увести ослабевшего, задыхающегося от удушающего чада учителя куда-либо в укрытие, но тот не повиновался и, словно в бреду, твердил одно и то же слово:
– Зри!..
Многочасовой ливень заметно смыл следы пожарища и потушил огонь, но город уже лежал в руинах и ещё курился отдельными дымами. Ротонда обсерватории обрушилась, и башня философской школы напоминала гигантскую трубу, из которой всё ещё вырывался не погашенный дождём огонь. В это время к Ольбии стали подходить первые конные отряды собирающегося войска, но, вместо того чтобы наброситься на пирующих варваров, солдаты вошли в крепость через открытые западные ворота и кинулись собирать с земли отмытые дождём и всюду сверкающие на солнце драгоценности.
– Зри! – шептал изнемождённый оракул.
Но Арис уже не мог видеть разорённый город, а взвалил ослабшего учителя на спину и вынес его за ворота, на берег моря. Буря улеглась, и мерный долгий накат длинных волн несколько усмирил мятущиеся чувства.
– Оставь меня здесь, – велел Бион. – А сам ступай исполнять урок и без ответа не возвращайся.
И, послушавшись, он пошёл куда глаза глядят, ибо в тот момент перед взором и в разуме его вместе с рухнувшими колоннами обсерватории сошли со своих мест и рухнули, смешавшись, все стороны света. Арис брёл вдоль моря, держась поближе к берегу, чтобы не потерять хоть какого-нибудь ориентира, но внезапно оказывался среди холмов, покрытых виноградниками, и видел лишь сожжённые поместья виноградарей, разбитые винные бочки и одичавший скот. Он метался по сторонам, опасаясь вовсе заблудиться и затеряться в этом разрушенном, безлюдном пространстве, пока вновь не находил морского берега. Арис питался зимним виноградом, пил воду из луж, спал на земле и шёл так, покуда не пропали мелкие отмели и не потянулись скалистые, поросшие лесом горы. Тут он впервые встретил людей, что всё ещё прятались в расщелинах и укромных местах, недосягаемых для супостата. Это были беженцы с Капейского мыса, пребывающие в неведении, что сейчас происходит в полисе.
– Варвары пируют на берегу моря, – сообщил им Арис. – Не ходите в дома свои.
Ему не поверили, хотя он назвался учеником Биона, которого всяк знал и почитал, как оракула. Люди уже лепили из камней и глины нечто вроде потаённых ласточкиных гнёзд, собирались пересидеть в горах всю зиму, никто не захотел идти с ним, и никто не мог ответить ему что-либо вразумительное на вопрос о варварах. Беженцы во всём винили и проклинали покойного стратега, затеявшего второй поход в полунощные страны, и были уверены, что нашествие варваров было их жестокой местью. Иные и вовсе утверждали, что набег – это гнев богов, насланный в виде варваров, поскольку жители Капейского мыса настолько разбогатели и погрязли в роскоши, что уже давно уверовали в свои силы и возможности, не воздают богам треб, не почитают должным образом и вместо радения в храмах пребывают в неге и развлечениях. Тем более никто из беженцев не ведал ни нравов варварских, ни обычаев, чтобы сказать, отчего они скорбят и плачут, сжигая книги и манускрипты.
По гористому взморью Арис тоже шёл в одиночестве, пока перед ним не открылась Капея – некогда благодатный, выдающийся далеко в море мыс с бухтами и заливами, на котором и стоял открытый торговый город Пергам Понтийский с бесконечными ремесленными посадами. Сюда из стран Середины Земли стекались многие богатства и так же многие расходились по миру в виде степных скуфских скакунов, рабов, золотого, серебряного узорочья, пеньки, тканого полотна и прочих товаров. Но более всего Пергам славился особой выделки кожей, которая была известна в самых далёких уголках просвещённого мира.
Теперь сия купеческая и ремесленническая вотчина также лежала в руинах, среди которых бродили бездомные собаки и мародёры из числа беженцев, насмелившихся вернуться на мыс, а на горных травянистых плато и в садах – отары овец, на которых охотились, как на диких. Многочисленные причалы в бухтах, прежде заполненные яркими торговыми рядами и оттого крикливые и шумные, теперь выглядели пустынно и убого, исчезло даже прежнее изобилие морской птицы, привыкшей питаться на свалках, и лишь редкие чайки колыхались на воде среди обгорелых и затонувших торговых судов.
И повсюду смердили трупы…
Погода была ясная, и посему на другой стороне залива, у плоского окоёма, виднелись редкие дымы, встающие над погибшей Ольбией…
