Арис пытался заговорить с мародёрами, но эти одичавшие, закоптелые, обряженные в рванье люди при одном упоминании о варварах шарахались от него, как от чумного, либо грозили оружием, защищая то, что уже было откопано на пепелищах. Поэтому он опять бродил в одиночестве, и вид разорённого, но всё ещё благоухающего садами и бывшего всегда мирным города навеял мысль, что варвары неслучайно избрали его первой жертвой. Дорога из полунощных лесных земель проходила далеко в стороне, и ловчее было взять сначала Ольбию, тем паче обидчик, стратег Константин, находился там. Однако они против всякой логики проделали долгий путь через горную гряду, казнили Пергам с посадами и только после этого ушли морским дном на другой берег лимана. Возможно, варваров манил сюда рынок невольников, на котором распродавали их пленённых соплеменников, однако к часу нападения заморские корабли с рабами давно уже отвалили от пристаней, о чём, скорее всего, нападавшим было известно. Иные же богатства их не привлекали, ибо мародёры, не имея другой посуды, варили пищу на кострах в серебряных чашах и таскали за собой в узлах драгоценную добычу, поднятую с земли или добытую на пожарищах. Значит, варваров сюда привлекло то же, за чем они приходили в Ольбию, и чтобы получить этому подтверждение, философ сам уподобился мародёру и стал рыться на пепелищах, благо что внешне ничем от них не отличался.
Он ковырялся в обгоревшем хламье богатых дворцов, купеческих амбаров на причалах, перебирал камни в развалинах посадских хором и ремесленных мастерских, осматривал отвалы ненужного мародёрам мусора, и на всём Капейском мысу, славном своим превосходным пергаментом, не сыскал ни единого клочка, будь то исписанного либо совершенно чистого. И это убедило Ариса в правильности собственного вывода, что варвары и сюда явились из-за полунощных гор, дабы предать его огню. Но это ещё более заставило его размышлять, зачем они делали это: если стремились уничтожить знания и истины, отображённые в книгах, то почему отправляли в огонь листы чистого пергамента? И отчего скорбели и плакали, взирая, как его пожирает пламя?
Меж тем на Капейский мыс всё чаще вырывались из-за гор полунощные студёные ветры, называемые здесь бореями, по ночам шли холодные дожди, и следовало искать убежище. Все мало-мальски сохранившиеся помещения с крышами давно были заняты мародёрами, которые, хоть и привыкли к учёному бродяге и уже давали горящих угольев, чтобы развести костёр, к себе не впускали. И вот однажды, бродя по посаду в поисках ночлега, Арис оказался в неуютном, пустынном месте, где были лишь голый камень и остатки неких сгоревших строений. Его внимание привлёк полуразрушенный огнём сарай без кровли, вплотную примыкавший к серой уступчатой скале, где, судя по кислому, тухлому запаху, ещё недавно была ремесленная мастерская. И в самом деле, повсюду валялись перевёрнутые и разбитые чаны, где квасили кожи, барабаны и вальцы, на которых, вероятно, вытягивали и сушили пергамент.
Все хитрости его выделки капейские ремесленники содержали в глубокой тайне, передаваемой по наследству по мужской линии, и в свои мастерские никого не впускали, дабы сохранить первенство в качестве и держать цену высокой. Лет двести назад, ещё при жизни основателя города Ольбии и его полиса, они создали свою коллегию мастеров и добились права самим вершить суд над своими членами по собственному законоуложению, согласно которому всякий, кто так или иначе раскрыл секреты изготовления, например способы обезжиривания кожи, её вытяжки, выбелки и отминания, подлежал смертной казни.
Копия сего акта хранилась в библиотеке ныне несуществующей философской школы…
На Капейском мысу Арис видел много подобных разрушенных мастерских и всегда с любопытством осматривал приспособления и утварь, с помощью которых производили пергамент, стараясь открыть тайны ремесла, однако варвары в большинстве случаев сжигали оборудование. Но тут им что-то помешало, успели только разбить его, казнить пергаментщика, намотав его кишки на деревянный барабан, и поджечь каменный сарай, у которого сгорела лишь часть деревянной кровли. Философ долго рассматривал уцелевшие детали кожевенной утвари и инструментов, слагал их вместе, дабы определить предназначение, но многое из того, что удалось собрать, оставалось недоступным для стороннего ума и взора.
