Филипп уступил жене, ибо не в силах уже был противоречить не только ей, но и всем обстоятельствам. Он снарядил погоню вслед волхву с наказом вернуть обратно в Пеллу, исполнив все его желания. Десяток всадников во главе с Павсанием умчались в тот час же, однако волхв успел далеко уехать. Всю ночь и весь последующий день царь ждал его в башне, поскольку здесь был не слышим плач наследника. А вести от гонцов шли одна тревожнее другой: горные элемотийцы, встретив на пути немногочисленный заслон, напали рано утром, в короткой сече его разбили и, пленив воеводу, продолжили путь к Пелле. Скуфь же, пройдя сквозь Иллирию, встала на порубежье Македонии и изготовилась к сражению с пешим отрядом, вышедшим навстречу из Идомены. Гонцы летели в стольный град, меняя лошадей на подводных, и всё одно известия доходили с опозданием и старели с такой же стремительностью, как обновлялись события. В момент, когда он узнавал о предстоящей битве, она уже случилась, и её исход было предугадать нетрудно.
Молва о нападении горных племён и приближении саров без гонцов летела быстрее и сразу охватила город и его окрестности. Люди из посадов побежали укрываться за стенами, а горожане высыпали на улицы и торговые площади, дабы призвать царя их защитить. И ещё требовали вернуть звездочёта в столицу, поскольку весь прошедший год, пока он жил в башне, был покой, невиданно плодоносили нивы и масличные деревья, жирели отары овец, а рыбу в море вовсе ловили без сетей, руками, поскольку она сама выплёскивалась на берег от возмущённой чародеем стихии естества.
Если паника ещё не случилась, то могла случиться каждый час…
К вечеру следующего дня Павсаний вернулся без волхва и с покаянным видом.
– Что сказал тебе Старгаст? – спросил его Филипп.
– Он сказал: «Пусть царь сам придёт и позовёт, – признался телохранитель. – С тобой я не желаю говорить…» – и ругался при этом. Он весьма грубый, этот скверный скопец, и неучтивый…
Македонский Лев смирил свой нрав и, невзирая на галочий гомон народа, сел на коня. Догонять волхва пришлось всю ночь и день последующий. И когда, наконец, настигли, он, строптивый, не остановился и продолжал скакать, вынудив Филиппа говорить с ним, несясь во весь опор.
– Вернись в Пеллу! – крикнул ему царь. – Без тебя нарушились все договоры и союзы! Македонии грозит беда!
– Ты слова своего не держишь, царь, – волхв плетью понужал коня. – Что теперь сетовать?
– В стольном граде смута, – пожаловался тогда Македонский Лев, полагая, что в его отсутствие она уже случилась. – Люди вышли на площади и требуют, чтобы ты вернулся!
Волхв не внимал просьбам, противился.
– Твои подданные, государь, ленивы стали, как я возбудил стихии! Они привыкли, всё само идёт им в руки. Пускай же теперь потрудятся в естестве обыденном, проливая пот.
Царь уж начал отставать, ибо загнал коня, а его скакун идёт намётом, и хоть бы что!
И тут Филипп вспомнил!
– Наследник мой новорождённый вопит который день! – крикнул он. – Вернись, Старгаст, и утешь младенца!
Чародей в тот же миг на полном скаку остановил коня и развернулся.
– С сего бы след и начинать, – промолвил он. – Во имя младенца я вернусь. Но слово сдержишь?
– Клянусь! – смирился Македонский Лев. – Отныне ты – кормилец!
Кормильцем в Македонии назывался не тот, кто питал пищей тело, а кто кормил, то есть правил его душой, как правят кормилом на корабле.
Кони едва осилили обратную дорогу и неподалёку от Пеллы пали один за одним, и царь последние несколько стадий шёл пешим. Дарёные же скакуны чародея унесли его, опередив на целый день пути.
Когда Филипп ступил в город, то мир вновь принял прежний облик: народ разошёлся по домам, словно и не колобродил на площадях и улицах, а гонцы принесли обнадёживающие вести: горные племена остановились на полпути к столице и после совета князей своих отпустили пленных и повернули вспять. А скуфские сары, разбив передовой отряд из Идомены, встали на порубежье с Иллирией и теперь стоят, не смея двинуться в пределы Македонии.
Но более всего утешила тишина, что воцарилась в покоях Олимпии и во всём дворце. Наследник угомонился и безмятежно спал в колыбели!
– Я нарекла его Бажен, – призналась царица. – Но в отрочестве дам имя Александр. В честь брата моего, царя Эпира.
– Но твой брат ещё не царь! – только и смог возразить Филипп. – Неведомо, и будет ли когда…
– А я хочу, чтобы был!
