Все это Арис переосмыслил и изложил в трактате, который потом привёз в Афины на суд Платона. Но его открытие оставалось невостребованным в широких научных кругах, и, мало того, некоторые философы, не испытывавшие позора, сомневались в подлинности изложенных фактов, и хотя на словах уважали Биона Понтийского, однако же исподволь распускали слухи о лживых выводах Ариса, коими он объяснял причины набега и гибели бесценной библиотеки Ольбии. А потом и вовсе стали подозревать в трусости, в раболепии перед варварами и сговоре с царём полунощных племён: дескать, ещё с какой бы стати молодой философ взялся оправдывать злодейство несмыслённых дикарей? И отчего они, покаравшие всё мужское население полиса, пощадили только двоих – престарелого Биона и его ученика Ариса, тогда как остальных безжалостно сбросили с обсерватории вниз головой?
Поначалу, возмущённый и одновременно подавленный столь явной несправедливостью и наветом, он ещё объяснял, как спасся сам и, по сути, спас своего учителя. Покончив с сожжением библиотеки, варвары тогда ворвались в ротонду и первым схватили Ариса, чтобы скинуть на закомары третьего яруса, но в последний миг он взмолился – только не о пощаде, напротив, перед смертью жаждал узнать ответ и потому спросил:
– Отчего вы, творя злодейство, так безутешно скорбите и плачете?
Молчаливые, немые и глухие ко всяким воплям и мольбам, полунощные воины остановились, вновь поставили его на ноги. А жрец с седым космом волос на темени впервые открыл рот и изрёк слова, но не ответил Арису, зато сам спросил:
– Ты позрел нашу скорбь и слёзы?
– Да, я позрел, – признался Арис, открыто глядя ему в лицо. – Но остался в неведении отчего. Чем они вызваны?
Жрец знаком показал своим воинам, чтобы приговорённого к смерти пленника отпустили.
– Кто ты? И отчего оказался в этой башне?
– Я философ, но ныне ученик философской школы, – ответствовал Арис. – Учусь ходить и смотреть.
– Кто твой учитель? – спросил варвар.
Он указал на Биона, уже висящего вниз головой, и воины в тот же час освободили и его.
– Кто ещё стал свидетелем нашего горя? – между тем угрожающе вопросил жрец.
Насмерть перепуганные ученики молчали, ибо не ведали, к добру это или к худу признаться, что видели жестоких варваров слабыми, то есть скорбящими и плачущими. И никто более не насмелился исполнить урок, заданный учителем, – позреть в лица своих мучителей…
В своём трактате из всего этого Арис сделал вывод, что одно лишь стремление к познанию истины уже есть благо великое и, даже не получив ответа, можно возыметь результат. С этим постулатом не спорили, но подвергали сомнению всё остальное, касаемое поведения варваров, и, дабы не оправдывать их злодейства, соперники сначала добились, чтобы трактат не изучали и не обсуждали в академии Платона. А потом и вовсе приговорили научный труд к публичному сожжению.
В те горькие дни Арис переживал не только критику и жестокий, несправедливый приговор суда. Глядя на однокашников по академии и самого учителя, сын придворного лекаря впадал в тихое уныние от одной только мысли, что все потуги на философской ниве напрасны и бесплодны. Уподобясь пчеле, летая от одного мировоззренческого цветка к другому, он собирал капли нектара и, пресыщенный, испытывал печаль, приносимую знаниями. Всё уже было охвачено человеческим разумом с самых древнейших времён, не осталось ни единой дороги, тропы, лабиринта, куда бы не заводила мысль пытливых предков. Всё было изучено, исслежено, утрамбовано тысячами подошв, как земля на торжище. Чего бы ни касался его ум, какие бы парадоксальные комбинации ни изобретал, на всём лежала печать чьей-нибудь мысли, суждения, а то и целой школы!
И оставалось лишь подражать кому-то, что и проделывали поэты и философы из века в век. Подражать друг другу или природе. Даже если когда-нибудь удастся потягаться мыслью со своим учителем либо изловчиться и низвергнуть его, науки, знаний не прибудет! Разве что на йоту или того меньше, да и то всё будет оспорено пытливыми, находчивыми потомками, уличено в плагиате, посрамлено лишь потому, что и потомкам надобно будет низвергать кого-то…
Томимый такими же думами, Диоген из Аполлонии подражал Анаксимену, тот – Анаксимандру и им обоим – Анаксагор. А Диоген из Синопа дышал в затылок Антисфену и породил целую школу циников, отвергавших вс и вся, и сам окончил путь, сидя в пустом глиняном сосуде для зерна…
А ведь каждый из них, возникни он подобно столпу каменному в зарябленной ветрами, нехоженой песчаной пустыне, был бы виден издалека! И стоял бы многими веками, как исполин, как сфинкс египетский, и многие поколения стремились бы достичь его, глотая пыль иссушёнными губами. Ныне же кто ходит к ним? И где они?
Низверглись сами, обратясь в песок…
Нужно ли напрягать мозги, оттачивая мысль, коль всё одно придётся пополнить этот ряд?! Что сотворить с собой, чтобы вырваться из замкнутого круга?!
