– Имеющие Чу не помышляют о поиске истины, – сурово заключил он. – Ибо имеют разум! Чумные люди, как и целые народы, тщатся вернуться к свету и ищут бога. Но, будучи слепыми, сотворяют таких же без образных кумиров. Умозрительные, они возбуждают не стихию света, но распри и войны. Ты не обрёл Время в чуме, иначе бы не стал записывать свои суждения о том, чего не познал. И посему достоин смерти. Без права выбора!
Это был вердикт!
Чудинки в чёрном, пришедшие с этим судьёй, тем часом набросили арканы и принялись сгибать два белых дерева, привязывая к их вершинам верёвки, чтобы распять философа. А третья, воинственная дева раскинула на камне скатерть и стала выставлять всяческие скуфские яства, словно готовилась к пиру. За время странствий по Великой Скуфи Арису доводилось вкушать и жареных поросят, и запечённых рыб из реки Ра, жаркое из диких птиц, пышные пироги и прочую диковинную снедь, от вида коей сейчас вскружилась голова. А дева к тому же наполнила ковш медовым хмельным напитком, поднесла и воззрилась испытующе.
– Постой! – Мысль Ариса заметалась, но сам он оставался хладнокровен. – Если тебе, вещий старец, известна истина – открой!
– На что тебе истина, коль ты сейчас умрёшь? – Он махнул женщинам-палачам. – Дерева разорвут твоё тело… Лучше, по нашему обычаю, утоли нестерпимую земную жажду и голод многодневный. Вкушай, что хочешь, и перед смертным часом отринь всякую мысль. А насытившись, удались в чум и, появ деву, познай стихию естества. Чтобы оставить на земле своё семя.
Дева всё ещё держала перед ним ковш с золотистым напитком, взирала искушающе, шепча при этом сладкими устами:
– Испей суры медовой…
Философ уж было руки протянул, чтобы принять сию чашу, но его пытливая мысль вдруг затрепетала, и, как в ротонде башни во время набега, мир окружающий схлопнулся, сузился до тонкого луча! И луч этот высветлил последнее желание – познать то, что он никак объяснить не мог и что считал безумием.
– Я знать хочу, – выдавил он. – Даже пред смертным часом… Зачем вы добываете время?
Судья надолго замолчал, верно, не ожидая подобного вопроса в столь роковой для приговорённого миг. А палачи, согнув дерева и изготовившись к исполнению вердикта, терпеливо ждали.
– Ну что же, добро, – наконец молвил вещий старец. – Мы обустраиваем своё земное пространство, согласуя его с небесным. То есть сотворяем Чудо. Ибо считаем, не нивы хлебные, не тучные стада и даже не золотая казна суть, Чу высшее благо. Всё земное прирастает или хиреет от приложения труда, и только Время утекает без нашей воли.
Арис сам бросил берёсты в огонь и посмотрел, как пламя пожирает отображённые на них мысли.
– Я жажду утолил, – признался он. – И мудрости вашей вкусил сполна. Жаль, слишком поздно…
А старец подал знак женщинам, и те отпустили дерева.
– Коль ты насытился одним лишь словом – ступай, – вдруг позволил он. – Ты истинный мыслитель. А казнить истинность нам претят боги. Суть живучести мира в его многообразии…
К весне город-храм в дельте Нила был заложен: радиальные улицы сбегались в середину, где уже возвышался первый ярус трёхлучевой звезды, чертогов Музейона мира. Четвёртый луч теперь устремлялся в небо и должен был достичь его к концу похода Александра. Десятки тысяч пленников и рабов добывали и тесали камень, обжигали кирпич и вкладывали его в бесчисленные фундаменты, слагая на земле пока что не стены зданий, а некий замысловатый и загадочный лабиринт. Македонский зодчий Динократ, посвящённый Арисом в тайну варварской архитектуры деревянных крепостей Солнца, одновременно возводил десятки строений, вписывая их в лучистую канву, поэтому город должен был стать единым целым, в точности повторяя созвездия. Рядом с зодчими трудились астрологи, вычерчивая стояние светил, сочетая их с земным и воплощая в камень. Заморские торговцы, учёные мужи и путешественники, чередой устремившиеся в Египет по морю и суше, взирали удивлённо и недоверчиво, ибо подобных очертаний городов не видывали. А иудейские ростовщики, купцы и рохданиты, почуявшие прибыльное место, ринулись толпами, но, вздумавшие укорениться здесь, несказанно страдали от жёсткого диктата Динократа. Он не позволил не то что возводить обычных стихийных рынков, трущоб, времянок по своему замыслу – запрещал вкапывать столбы и колья забивать, дабы не нарушать сакральный ансамбль строений.
