Царь Македонии жаждал сойтись с супостатом, единым в трёх лицах, и нанести урон решающий, дабы потом не гонятся за каждым по горным и пустынным просторам всего Востока. О чём посредством Каллиса и отписал учителю в Афины, однако же ни папирусу, ни летописцу и никому ещё не мог доверить тайны, что цель близка, Авеста в сакральной столице Парсе и святыня – суть приданое его невесты наречённой! Осталось разгромить Дария возле Гавгамелы, пойти и взять, поскольку персы с союзниками избрали местом битвы путь не на Сузы и даже не в сакральный Персеполь; они перекрывали здесь все три пути! К трём своим святыням!
Но был ещё один довод, толкающий его в Месопотамию: сатрап Мазей, коему была обещана рука Барсины, норовил сойтись с Александром и отнять невесту. Лазутчики, а вкупе с ними и перебежчики вторили друг другу, будто персидский воевода если ещё не вышел, то готов выйти из повиновения Дарию, чтобы сразиться с дерзким македонцем. Будто бы он остался в междуречье и ждёт его у берегов Евфрата, грозит и шлёт проклятия, а сил у него под рукой, как конных, так и пеших, довольно не только сдержать переправу, но и навязать сражение в удобном для себя месте. Парменион стоял наготове и слал к царю гонцов с мольбой оставить обоз подалее от реки, а самому поспешить к передовым полкам, дабы усилить дух воинства своим присутствием. Однако всё сложилось иначе: едва царь вышел к Евфрату, как грозный Мазей растерял свой пыл и так поспешно бежал из междуречья, что бросил много припасов, скота, лошадей и даже свой стан с персидскими шатрами, полными дорогих ковров и всяческой утвари.
Беспрепятственно преодолев реку, Александр направился к бурному Тигру, храня спокойствие, как если бы шёл по завоёванным землям. И соответственно теперь взирали на его поступь сатрапы Месопотамии и Вавилонии, и если не выходили навстречу с дарами, готовые присягнуть и объявить божественного фараона Египта царём Азии, то мыслили о сём и те дары держали под рукой. Иные же и вовсе тайно слали своих доверенных, намереваясь заранее вступить в сговор, чтобы не утратить власти. Царь снизойти к послам не мог и вёл переговоры через Птоломея и своих подручных, однако с выступлением медлил, поскольку всё более убеждался в слабости и нерешительности Дария. Имея под рукою столько войска, он должен был не ждать македонцев в открытом поле – сам напасть, покуда войско Александра, оказавшись в благодатной Месопотамии, нежилось на тёплом осеннем солнце и вкушало созревшие плоды диких садов. Царь поселился в шатре своего соперника Мазея и, возлежа на его коврах, чувствовал, а воображение это подтверждало: постой он в междуречье ещё неделю-две, и собранная воедино неисчислимая мощь Востока сама разрушится, ибо сведённые на бранное поле три части света варваров – не рать, а разноплемённый сброд, вчерашние враги, соединённые в непрочный союз. И дабы сохранить полки для предстоящих битв с Великой Скуфью, был соблазн повременить, дождаться часа, когда супротивник погрязнет в междоусобных распрях, и, дошлые в воинском искусстве, старые воеводы удерживали ярую прыть Александра. Подобные же мысли навеивали и перебежчики, с каждым днём являясь с повинной, а философ из Афин уже взывал встать в междуречье и строить столицу империи!
Под Ольбией Понтийской Александр испытал коварную силу Великой Скуфи и с неким тайным содроганием ожидал не скорой стычки с Дарием, которого уже разбивал под Иссой, а новой встречи со скуфскими народами даков, саков, массагетов, иначе называемых сарами, и прочих племён, поскольку, достигнув междуречья Окса и Яксарта, мыслил повернуть в полунощь, к Синему морю. Лазутчики же доносили, что под Гавгамелами уже стоят конницы саков и саров, доселе невиданные: у них люди и кони покрыты железной чешуёй, как рыбы, и оттого считаются неуязвимыми ни для стрел, ни для мечей и дротиков. Разве что сариссой можно пробить их брони!
О, если бы Зопириону с войском удалось спастись от аспидной чумы и выдвинуться к нему навстречу! Но за все прошедшие годы от воеводы вестей не приходило ни в Македонию, ни самому Александру – Зопир, должно быть, сгинул от хвори…
Пока царь размышлял и сам вкушал богатые плоды Месопотамии, тайный гонец явился от Мазея, претендующего на руку Барсины. Царь сам пожелал с ним говорить и встретился с глазу на глаз в укромном месте, и сразу стало ясно, отчего соперник бежал с Евфрата. Персидский воевода условия свои прислал с греческим гоплитом, дабы отвести от себя всякие подозрения в сговоре с супостатом: наёмники, почуя крах Восточной империи, то и дело под покровом ночи сновали через Тигр, чтобы войти в сношение с македонцами и переметнуться на их сторону. Зная бросовую цену боевого духа и упорства в сражениях, царь запретил встречаться с ними даже доверенным, а брать в плен и обращать в рабов.
