– Отдай Мазею то, что взял у него, – сказал посланец. – Жену Дария и младшую дочь оставь себе – верни Барсину. Взамен же воевода возьмёт двенадцать тысяч конных, сто тысяч пеших и уйдёт из Гавгамел, не причинив тебе вреда. А это ослабит Дария так, что он не отважится вступать с тобой в сражение.
В ответ Александр лишь усмехнулся:
– Коль у сего Мазея столько силы под полной его властью, пусть же попробует отнять невесту! Я слышу речь не воина – торговца неудачливого на захудалом рынке.
Должно быть, этот наёмник был близок к воеводе, сопереживал ему и попытался вызвать сострадание.
– Вот уже более года, потеряв Барсину в сражении под Иссой, – проговорил он грустно, – сатрап не может обрести покоя. Он считает, Дарий умышленно оставил свою семью в обозе, пожертвовал тебе. А мог бы выручить, спасти… И мысли у Мазея ныне не о ратном деле, а суть о деве. Ты, царь, ловок и много добудешь себе невест, достойных по положению и красоте. Сатрап же на исходе лет мужеских, а в эту пору страсть ранит больней меча, пронзает глубже стрелы, запущенной из сарского лука. Нет ничего печальнее в сём мире, чем разлука с возлюбленной. Тебе, должно быть, известно это всепожирающее чувство…
Царь мыслил посмеяться и над этим доводом, однако ощутил, как затвердели уста и кровь забилась в жилах, словно в отроческие лета, когда он, томясь от ожидания в беседке сада виллы под Пеллой, вдруг ощутил на своей груди касание волос Пифии.
Или когда стоял у Геллеспонта…
– Мне сии чувства незнакомы, – с внезапной для себя тоской промолвил он. – Я не испытывал подобного. Всё зрю на забрале некий белопенный образ девы… Волосы красной меди, солнечный ветер. Стоит и взирает. А от рук и лица её исходит свет!.. И голос слышу: се жена твоя…
И в тот же миг, словно уличённый в чём-то непотребном, умолк. Но тут же подумал: убить сего посланца своей рукой, дабы не возбуждал воображения, не навевал воспоминаний юных грёз.
Убить или отпустить с наказом? Решил отпустить и дал напутствие:
– Ступай к Мазею… И передай: дочь Дария Барсина – моя невеста. Я поклялся взять её в жены. И заключить с нею брак могу хоть в сей час, коль пожелаю.
Наёмный гоплит посожалел, печалясь о своём господине, и, ведомый македонцами, покинул расположение царского стана. Но оставил в душе Александра некую болезненно зудящую язву, что вызывает камешек, попавший в походный македонский сапог. Помаявшись в шатре, он вышел под звёздное небо и взмахом руки отторг от себя агему, особо прилежно охранявшую его в Месопотамии, вблизи от Гавгамел.
В долине Тигра стояла благодатная осень, пора тёплых, насыщенных сладким ароматом зрелости ночей, когда земля отдаёт запах спелых плодов, когда дерева, огрузшие от них, никнут к земле ветвями и жаждут избавиться от тягла. Полки македонские стояли уже за рекой, расположившись кругом, и тысячи костров, разбросанных по склонам холмов, в точности повторяли созвездия на небесах – так без умысла, ненароком, воины добывали себе Время жизни перед грядущей битвой. А здесь, на царском стане, царила тишь, нарушаемая лишь падающими перезревшими плодами.
Царь пришёл в обоз и, отыскав среди повозок кибитку знатной пленницы, отринул стражу и вошёл по-македонски, как входят к невесте, без предупреждения. Под кожаным покрывалом кибитки горел хрустальный светец. Барсина возлежала на ложе, укрывшись полупрозрачным шёлковым газом, а наперсная девица расчёсывала ей долгие и чёрные, как смоль, волосы. Александр знаком отослал служанку и, опустившись на её место, сам взял серебряный гребень.
– Искандер, – с томительным чувством промолвила она, возлагая свою голову ему на колени. – Я ждала тебя…
Он неумело расчесал прядь и коснулся взором её полуобнажённого тела, изящество которого вычерчивал лёгкий газ. И не испытал того всепоглощающего влечения, что было к Пифии в отроческие годы: на челе его саднило клеймо, оставленное костяшкой согнутого материнского перста! Удар меча, полученный под Иссой и разрубивший шлем, казался в этот миг забавой, щелчком ногтя…
– Встань, облачись в эллинское платье, – велел он, поднимаясь и роняя гребень. – Да пойдём со мной.
Барсина сжалась в комок, укрываясь шёлком, и пролепетала:
– Мне не пристало носить чужие одежды…
Царь распахнул вход в кибитку:
– Я хочу взять тебя в жены. И наречь новым именем.
Она вострепетала, протягиваясь к нему:
– Повинуюсь, о божественный мой повелитель!.. Но у меня нет хитона и сандалий!
