И этот неудачный заезд колесниц поверг сатрапа Мазея в отчаяние. Он вышел из повиновения императору и, нарушив боевые порядки, со своими полками бросился на левый фланг македонцев. И битва завязалась лихая: конница персов врубилась между фаланг и, напирая великим числом, раздвинула их! В этот проран, будто водный поток в ущелье, ринулась пехота, и основное сражение завязалось здесь, далеко от Александра, так что из-за всклубившихся туч пыли он видеть не мог происходящее, всецело полагаясь на Пармениона и воеводу Птоломея.
Сам же, взяв с собой Клита Чёрного, он избрал себе цель – невиданную прежде, закованную в броню вместе с лошадьми, массагетскую, то бишь сарскую, скуфь, что стояла супротив на правом фланге. Царь вздумал испытать сего супротивника, с коим еще предстояло сойтись на пути к Синему морю. С агемой, гетайрами и кликом «Вар-вар!» он сошёлся с блестящей на солнце дружиной и взялся мериться силой. И лишь тут обнаружил, что скуфь изрыгает из уст тот же клик! Вошедшие в раж, две конницы сбились и, проникая друг в друга, гремели мечами так громко, что потонули все прочие звуки сражения. А великая пыль заслонила взошедшее солнце. Сарские железные латы оказались настолько прочны, что отскакивали и зубрились калёные македонские мечи, и сразить супостата можно было, лишь угадив ему в неприкрытые пазусти, под правую или левую руку. Для битвы со скуфью более годились палицы, булавы либо топоры, просекающие броню или ломающие кости.
Александр упивался битвой, исторгая боевой клич, и сам, словно простой всадник, уже был весь забрызган кровью, которая вздымала в нём удалую силу и страсть великую кентавра. Блистая взором, он гнал Буцефала в самую гущу саров и, вонзая меч в уязвимое место врага, испытывал торжество и плотское томление! На своей спине он нёс прелестную Пифию, жену философа, а перед взором, как отражение его мыслей нарочитых, как наваждение сна, вставал образ Барсины, обнажённой и погружённой в Тигр. О, если бы в этот миг овладеть ею! Возник бы звездопад, обрушение светил небесных, оттого что запад сошёлся с востоком!
Он бился и не ведал, что происходит на поле брани, полагаясь на воеводский талант Пармениона и ярость Птоломея, который дрался с персами в самой середине боевых порядков. А тем часом соперник Мазей, прорвавшись сквозь порядок македонцев, устремился в тыл, к стану, где стоял обоз и где в своей кибитке, под охраной, была дочь Дария. И вслед за воеводой сюда перекинулась основная битва, ибо сам владыка Востока, задыхаясь в пыли, утратил всякую власть над войском. В тот час всё смешалось, облеклось пеленой непроглядной: рык зверя и сражение плескались там, где супостаты соприкоснулись, сошлись и более уже не могли расцепиться. А задние ряды персов, никем не управляемые и не ввязавшиеся в брань, сначала метались в поисках врага, но, видя чужую смерть и кровь, пользуясь пыльной мглой, уже бежали встречь мутному солнцу.
Царь Македонии, испытывая раж кентавра, с великим трудом, но разбил массагетов, оказавшись в тылу у персов. И на пути его уже не оказалось достойнее противника, чем бегущие с поля брани наёмные гоплиты. А раззадоренный, возвышенный нрав жаждал сражения, и Александр бросился искать себе врага, вспомнив о левом крыле порядков персов, где со своими полками стоял Мазей. Тогда царь ещё не знал, что сатрап тем часом уже внедрился глубоко в расположение македонцев и бьётся за их обоз, куда Парменион стянул силы левого крыла, оставив боевой порядок. Пройдя по тылам персов и увлекая за собой гетайров, кентавр достиг нужного места и не нашёл соперника! Кружась по полю, он взывал:
– Мне любо сразиться, Мазей! Я жажду с тобой поединка! Где ты есть? Выходи!
– Должно быть, утёк на восток! – резвился Клит Чёрный, рубя на ходу всякого, кто подвернулся, в том числе и мародёров, которые шли за плечами фаланг.
Персы уже бежали ватагами, и конницы из Согдианы смешались с ревущими слонами индийцев, пешие гоплиты с парфянами и сирийцами; воинский дух супостата пал, и теперь поднималась лишь вездесущая пыль из-под их ног. Яростный Птоломей с гетайрами гнал их встречь солнцу, как македонцы гонят зайцев, затеяв потешную ловлю.
Совершив долгий круг, Александр случайно столкнулся с Парменионом, который взывал о помощи, ибо его фессалийские всадники уже не могли стоять супротив конниц Мазея, защищая лагерь с обозом. Царь ринулся за воеводой и поспел к сроку: соперник отбил уже много повозок и чуть не достиг кибитки, где под кожаным покровом была Барсина. Окружённый гетайрами, среди телег, разбросанных оглобель, шатров, костров с котлами и несмотря на тучность, он бился с остервенением и отвагой, но был повержен наземь вкупе с конём. Царь не позволил заколоть его, ибо сам тешил мысль расправиться с соперником, и, спешившись, встал над Мазеем.
Сатрап и впрямь был на исходе лет мужеских, когда вместе с сединой приходит пора ярой зрелости – порог, отделяющий плоть от бесплотной мудрости. И потому, поверженный, он был не сломлен и взирал с достоинством.
