На этой неделе Флор часто отлучался, ездил по полям, разбрызгивал химию против сорняков, насекомых и грибков; где надо, он проходился полольником. Кукуруза, похоже, росла плохо (в прошлом году она к этому времени вся была повыше), и ее начинали заглушать сорняки. Флор собирался окучивать ее при помощи особого устройства, но для этого было рановато; когда он проехался по полю, нежные растеньица оказались совсем забросаны землей, и ему пришлось отказаться от этого способа и опять-таки использовать химикаты — разозлившись не потому, что не любил отравы, а потому, что отрава стоила дорого. В итоге я часто оставался наедине с Геммой. Мы без слов выполняли работу, в которой я к тому времени поднаторел настолько, что и сам все соображал, и не нужно мне было ничего объяснять. Я даже усвоил, в какое время нам что-то привозили или, наоборот, что-то забирали, выучился разбираться в разных календарях, висевших на стене, и все такое прочее. Гемма — укрытая от меня маской, косынкой и комбинезоном — едва реагировала на мои реплики, и это было невыносимо. Отчего она меня избегала, даже если Флора не было на дворе? Никто бы и не заметил ее взгляда… Несколько раз я пробовал ее поцеловать; она вырывалась, отпихивала меня. Я не просто чувствовал себя отвергнутым — так оно и было на деле. Атмосфера стала напряженная… Ее поведение я объяснял себе так: она должна была ощущать некую раздвоенность; ведь в первую очередь она оставалась той же, какой была в обычное время, и только малой частью своего существа, заявлявшей о себе на часок, максимум на два, по воскресным дням, она была любовницей. И кто знает, может быть, в остальное время эта грань ее существа пугала Гемму, потому она и не желала никаких напоминаний? Она ведь могла испытывать чувство вины, стыда… Очевидно, ситуация и для нее стала непереносимой, — так что они вдруг ни с того ни с сего поменялись обязанностями: она уехала в поля, а я остался вдвоем с Флором. Для меня это тоже был хороший выход. Каким облегчением было вырваться из этой странной атмосферы, я заметил потому, что сам искал разговора с Флором, причем затушевывал или просто не воспринимал тот факт, что между ним и мной тоже существовала напряженность, по временам вызывавшая у меня чувство страха. Впрочем, обсуждать нам было особенно нечего, да и отвечал он совсем кратко, и настоящего разговора не завязывалось. Если я интересовался чем-то личным, даже не больно-то личным, он только с удивлением спрашивал, зачем мне это знать. Ответить мне на это было нечего, и на том наша беседа заканчивалась. Я по-прежнему испытывал облегчение, пускай и не столь окрыляющее, однако постепенно у меня иссякли темы для разговоров. Расшевелить его было немыслимо. Так не лучше ли прекратить эти расспросы, наверняка казавшиеся ему дурацкими? Я вспомнил надпись, теперь совсем поблекшую, как я имел возможность убедиться за несколько дней до того. Напоследок я решил спросить: как дела с экспертизой, которую он заказал? Там видно будет, — больше он ничего не ответил. У Флора и в мыслях не было интересоваться моим мнением. Однако я (несмотря на то что сам уже решил попридержать язык!) вдруг начал подробно ему излагать, что думаю по этому поводу. В таком духе я продолжал довольно долго, пока не заметил, что звучат мои речи так, словно я пытаюсь убедить его не конфликтовать, — и выходит, внушаю ему то же самое, что и Гемма. Она, в том числе с видами на будущее, считала не слишком-то разумным вступать в препирательства с общиной. Сообразив это, то есть заметив, что я становлюсь на позицию Геммы, я мигом умолк. До того момента у меня не было впечатления, что он особо вслушивается в мои речи, а значит, вряд ли обратит внимание, что я замолчал. Но стоило мне прекратить трепотню (возможно, даже именно поэтому) — и он, секунду промедлив, резким движением вскинул голову и посмотрел на меня. У меня в груди застучало сильней. В его помрачневшем взгляде я прочел, что он все понял, — и я ожидал, вот сейчас он что-то скажет или бросится на меня. Но он ровно ничего не сказал и на меня не бросился, только постоял несколько секунд неподвижно, потом отворотил взгляд и, словно ничего не случилось, продолжал работать.
В тот день Гемма показалась лишь раз, ненадолго; сказала, что еда на столе, и опять пропала. Я украдкой посмотрел ей вслед: даже в поле она носила маску.
Обедали мы тоже молча; было тихо включено радио, но Флор вдруг резко поднялся и выключил его, затем снова сел и с жадностью накинулся на еду и питье. Над нами жужжали и зудели мухи и комары, привлеченные запахом пота. «Пожалуй, я и к нему отношусь как к скотине?» — размышлял я. Однако будь он скотом, меня вряд ли занимал бы вопрос, о чем он думает.
