Пояснив мне все о ментальных щитах, Матерь взялась за воздействия на волю и разум, и, честно говоря, я бы с радостью забыла часть ее уроков. И не удивительно. Матерь совершенно искренне считала людей чем-то вроде ярмарочных кукол, которых дергают за нитки на потеху толпе.
Взявшись за мое обучение, Старшая более не скрывала своего отношения к людям, а те ее взгляды, что мне удалось перехватить, свидетельствовали об одном: приехавшую из Дельконы гостью Матерь Ольжана считает такой же куклой и теперь терпеливо ищет те нити, которые и меня обратят в послушную игрушку…
Все это было совсем невесело, но еще больше меня выводила из себя вездесущая Лариния.
Смуглянка точно поставила своей целью не оставлять меня в одиночестве даже на час – из-за ее прилипчивого внимания я не только не могла приблизиться к послушнице, что написала памятную мне записку, но даже не могла быть предоставлена сама себе.
Стоило мне выйти в сад и попытаться найти укрытие в одной из беседок, как следом за мною появлялась и Лариния. Усаживалась рядом и начинала рассуждать о цветах, земле и прочих садовых делах, причем мои односложные ответы ее не смущали.
На молитве и на обеде смуглая жрица неизменно оказывалась по правую руку от меня, и даже в собственной комнате найти покой было невозможно.
Иногда я едва успевала встать с колен после молитвы, как Лариния уже окликала меня из-за закрытой двери, а если не получала ответа, то начинала стучать.
Когда же я впускала ее, жрица врывалась в комнату, точно ураган, с тем, что, по ее мнению, было мне необходимо.
Мази и настойки, цветные нити и иголки с пяльцами, свечи, дополнительная миска каши или кружка молока с кухни и даже пуховая подушка.
Отказы не помогали – Лариния просто уходила, оставляя меня наедине с подарком… Ровно для того, чтобы с утра взяться за прежнее.
Не зная, что и думать на такие проявления внезапной дружбы, я старалась даже не прикасаться к дарам, но вот подушку, заподозрив подклад, все же распорола.
И не нашла в ней ничего, кроме пуха…
Тем не менее Лариния явно чего-то от меня добивалась – по тому, как надоедливая жрица закусывала губы в случае моих отказов, я видела, что они ее злят, но эта злость никогда не пробивалась наружу.
Так теперь и шли мои дни – изнуряющее выматывающее обучение и неотвязное внимание Ларинии, которое я мысленно называла удавкой, поскольку жрица действительно душила меня своим навязчивым дружелюбием.
Кроме того, я обнаружила, что при совместных молитвах со служительницами Малики я не ощущаю ни умиротворения, ни покоя – слова молитвы точно увязали в какой-то невидимой преграде, которая окружала святилище Милостивой.
Самое странное, что, когда я обращалась к Малике в саду, под открытым небом, или у себя, такого ощущения тщетности и холодной пустоты не возникало…
Задумавшись над этим неожиданным открытием за вечерней трапезой, я не сразу обратила внимание на слишком уж сладкий вкус травяного отвара, а когда, поморщившись от заполнившей рот приторности, отодвинула от себя глиняную кружку, Лариния уже была тут как тут:
– Что случилось?
– Ничего, просто питье переслащено.
Смуглянка, не чинясь, тут же придвинула к себе мою кружку, отхлебнула, скривилась и, ни слова не говоря, подала мне воду, а я осушила едва ли не половину чаши, стараясь прогнать неприятный привкус. Если бы обитательницы Мэлдина хотели меня отравить, они бы уже давно попытались это сделать… И уж тем более не пили бы отраву следом за мною!
…По окончании же ужина Лариния неожиданно заметила, что я выгляжу слишком утомленной, а потому нуждаюсь в отдыхе, и удалилась.
Я же поспешила воспользоваться столь желанным одиночеством и улизнула к себе. И хотя не чувствовала ни недомогания, ни сонливости, дрема сморила меня сразу же, как только я коснулась головою подушки.
Охватившие меня видения были необычайно яркими, а снился мне не кто иной, как Ставгар Бжестров.
