Деби содрогался при мысли, что он, в сущности, стал проводником ненасилия, в то время как те самые индийцы, которых он когда-то упрекал в бездействии, вынесли на себе тяжесть борьбы и подготовили почву для японского марша на Дели.
«Чало — Дели!».
Но всякий раз, когда он размышлял об этом, на память ему приходила фигура толстого, насквозь пропотевшего индийца в помятом мундире, шагающего во главе колонны. И этот образ, как дурной запах, гасил энтузиазм Деби. Что принесут с собой японцы? Что станут они делать в Дели, когда захватят Красный Форт[73]? Провозгласят ту самую «свободу», какую навязали Бирме и Андаманским островам? Сможет ли он, Деби, высоко держать голову, если японцы будут править Индией?
Он не находил себе места, мысли его путались. Добросовестно и усердно трудился он на чайной плантации, утешая себя тем, что нет ни малейших оснований предпочесть японское владычество английскому. В конце 1944 года Патирам, начальник склада, был назначен помощником управляющего. Деби-даялу тут же предложили заведовать складом. Он так привык к преимуществам безвестности и анонимности, что продвижение по службе оказалось для него неожиданным ударом. Но он решил не отказываться, зная, что слишком долго на новой должности не просидит.
Между тем колесо судьбы вновь повернулось. Японцы, которые всего лишь год назад казались неуязвимыми, потерпели целый ряд поражений в схватках с англичанами и американцами. Открытие второго фронта в Европе, в которое никто не верил, состоялось. Англо-американские и русские войска проникли глубоко в Европу, со всех сторон сжимая кольцо вокруг Германии. Крах немецких войск был теперь лишь вопросом времени. А после этого японцам придется на собственной шкуре испытать всю мощь англо-американских ударов.
От всех этих перемен у Деби кружилась голова, но такова была реальность. И хотя для Деби это была чужая война, все же победа англичан и американцев, как ему казалось, сулила теперь уже меньше ужасов, чем торжество японцев. Ему достаточно близко довелось наблюдать японцев, чтобы страшиться их появления в Индии.
«Впрочем, как бы ни повернулись события, — думал он, — война кончится не скоро, ибо японцы упрямы и у них еще достаточно сил». В глубине души он радовался тому, что до принятия важных решений еще далеко — ведь только после окончания войны ему придется снова окунуться в борьбу за свободу.
Клубок противоречий разматывался, но, как ни странно, необходимость когда-нибудь снова выступить на арену пугала Деби.
Два года тихой жизни, воспоминаний, размышлений об истине и лжи только усилили его нерешительность, ибо истина и ложь казались теперь переплетенными еще безнадежнее, чем когда-нибудь прежде. Как хотелось ему обсудить все это с другими, получить в руки путеводную нить, которая привела бы его к решению. Сколько остается ему на размышление? Сколько продлится война? Хиросима и Нагасаки напомнили Деби, что время решений настает.
Деби покинул Холм Молчания в тот самый день, когда узнал о конце войны. Он с трудом пробрался через базарную площадь, где тесными рядами стояли кули, ожидая своей порции рома, которым их обещали угостить по случаю победи английского оружия.
Окна двухкомнатной квартиры в Талкаторе выходили на один из задних дворов Калькутты — нагромождение ржавых жестянок, обрезков материи и картона, где жили, продолжали свой род и умирали люди и принадлежавшие им животные, кошки, собаки. В одной из комнат помещалась кухня, здесь же была раковина для умывания и мытья посуды. Вторая комната служила и гостиной и спальней.
Жена Босу расставила чашки для чая, подала на тарелке бенгальские сладости — сондеш. При этом она все время прикрывала лицо концом сари, как будто соблюдала парду. Двое ребятишек сновали взад-вперед, переговариваясь между собой на своеобразной смеси хинди и бенгали.
— Я могу взять отпуск дней на десять, — в конце концов согласился Босу. — Если ты так настаиваешь…
— А ты? — спросил Деби. — Не хочешь повидать его?
— Я не хотел бы больше вмешиваться в такие дела. Ты же видишь все это!
Под «всем этим» подразумевалась темноволосая, болезненного вида женщина, которая сидела у дымного очага, все еще не открывая лица, и раскатывала тесто для пирога; под «всем этим» подразумевалась и горькая бедность этого дома, и запахи заднего двора, и двое заброшенных ребятишек, и груда грязного белья, валявшаяся под раковиной в кухне.
— Ты не обидишься, если я оставлю тебе немного денег? — спросил Деби-даял.
Хозяин дома расхохотался.
— О, ты переоцениваешь меня. Я и не подумаю обижаться. Я зашел слишком далеко, чтобы отказываться от подобных предложений.
— Это не мои деньги, между прочим. Случайно достались. Тысячи рупий хватит на первое время? Я мог бы, конечно, дать тебе и больше.
— Столько я зарабатываю за целый год! Я так благодарен тебе…
— И не нужно думать, будто это обязывает тебя с чем-то соглашаться. Я хочу сказать: деньги ты получишь и в том случае, если не поедешь со мной.
