Но пока англичане сидят в седле, все должно делаться шито-крыто. Уйдут англичане, и мусульмане тут же открыто примутся за освобождение своей земли. Организация давно наготове.
Когда наступит этот день? — спрашивал себя Шафи. — Уже начался 1946-й год. Сколько еще времени потребуется англичанам, чтобы убраться? Год? Два? В таком случае их втянут в войну, потому что индусы, он в этом не сомневался, тоже строят свои планы. Но эти индусы в душе миролюбивы, их вожди вовсе не фанатики. Они мягки, кровопролитие их страшит. Никогда им не сравниться с мусульманами в гражданской войне, даже этим — из Махасабхи. Пусть они сколько угодно твердят о «чистой Индии», это все лишь подражание нашему лозунгу «чистого Пакистана». Даже их призывы вооружиться — жалкое подобие теорий Мусульманской лиги.
И все же кое-какие заботы есть. Деньги — вот что сейчас главное. А у индусов, похоже, их предостаточно. Еще бы — среди них такие богачи, как деван-бахадур Текчанд. Ворочает миллионами и богатеет день ото дня на своих контрактах.
Но сейчас не стоит думать о деньгах и о работе, напомнил себе Шафи. Сейчас для него наступает час отдыха и развлечений в этом очаровательном заведении, украшенном яркой доской с надписью: «Никаких запретов». Говорят, эти учреждения существовали и во времена Моголов, и даже тогда не было «никаких запретов» для солдат, ибо должны же наложницы вельмож приобретать опыт. В те самые времена, размышлял Шафи, мусульмане как раз и правили всей Индией, а не добивались, чтобы им отдали хоть часть страны. И все-таки даже тогда девушки здесь не могли быть лучше нынешних.
И уж во всяком случае, не было среди них такой красавицы, как Мумтаз.
Шафи ухмыльнулся, думая о Мумтаз. Он перевернулся на спину, сощурился под резкими лучами солнца и снова закрыл глаза. В эту минуту он ощущал себя знатным вельможей времен Моголов, возлежащим на диване и позволяющим фаворитке из гарема умащивать себя сандаловым маслом. Когда Шафи снова открыл глаза, он увидел склонившуюся над ним Мумтаз. Ее груди заметно обрисовывались, словно чашечки, обтянутые белой материей. На верхней губе девушки выступили капельки пота, пряди медных волос свесились на лоб. Руки ее по самые запястья были в сандаловом масле.
«Она напоминает девушек на картинах, развешанных в лавках Анаркали, — решил он, — красивая, миниатюрная, стройная. Кто мог продать ее в публичный дом, — недоумевал Шафи, — где женщины учатся искусству угождать мужчинам?» Он обвел взглядом двор. Задняя дверь в дом была притворена. На лестнице, ведущей к двери, служившей своего рода запасным выходом, никого не было. Он приподнялся и быстрым движением попытался схватить Мумтаз, но она догадалась о его намерениях и проворно ускользнула. Теперь она стояла, прислонившись спиной к стене, одновременно улыбаясь и хмурясь.
— Пойди ко мне, — приказал Шафи.
Мумтаз покачала головой.
— Я уже все кончила.
Шафи разозлило ее равнодушие. Что это? Особая выучка — притворное сопротивление, чтобы разжечь страсть посетителя? Или, может быть, он ей противен? Он и раньше замечал это.
— Что с тобой? Иди сюда! — потребовал он раздраженно. — Иначе я встану и притащу тебя.
— Так нехорошо, стыдно, — уговаривала Мумтаз. — Прямо во дворе, средь бела дня… Мы же не птицы.
— А вечером ты вертишься в общем колесе, — пожаловался Шафи. — Мне и увидеть-то тебя не удается.
— Надо же зарабатывать. Я должна принимать всякого, кого прикажет Аккаджи.
— Пошли их к чертовой матери! Никого не принимай! Поняла?
— Что ж я могу поделать, если меня чаще всех требуют посетители. Договорись и ты с Аккаджи. Твои деньги не хуже других.
— Да вовсе тебя не чаще других требуют, — уколол он ее. — Чем хуже Азури? Или Ниша?
Она состроила гримасу.
— Как на чей вкус. И потом Азури больше нет. Ее продали. Марвари из Джайпура купил ее за восемь тысяч рупий. С ума сойти — человек выкладывает восемь тысяч за Азури, а у нее уже двое ребятишек.
— Ты просто завидуешь. Этот тип купил Азури, а мог бы купить тебя.
— У каждого свой вкус. Этому, видишь ли, нравятся белолицые. — Она передернула плечами. — Марвари все только об этом и пекутся. Такой славный мужчина, еще нет шестидесяти. И богатый!.. Жутко богатый! Азури повезло.
— Надо было вам раздеться догола и устроить парад, как в Париже. Тогда, может быть, он выбрал бы тебя.
— Гадость какая! У нас приличный дом! Стоит распахнуть сари — сразу берут на заметку. Фу!
Его всегда забавляло это стремление к респектабельности в публичном доме.
— Лучше бы на вас ничего не было, чем эта прозрачная штука, в которую старуха по вечерам вас наряжает.
— Так всегда одеваются девушки. Говорят, сам император Шах-Алам придумал такой костюм. Те, кто постарше, как Азури и Ниша, очень любят газовую ткань. «Лучший друг девушки» — они так ее называют… Ой, солнце уже село! Мне пора мыться и одеваться.
Когда Мумтаз пробегала мимо него, Шафи все-таки ухитрился схватить ее и повалить на кровать. Она отбивалась, колотила его, стараясь вырваться.
— Чтоб сегодня вечером ты была свободна! Слышишь? — предупредил Шафи. Потом он ее отпустил.
