— Я виделась с моим братом, Деби-даялом. Он приезжал. Он мне рассказал все, что произошло на Андаманах.
Лицо Сундари так изменилось, что Гьян похолодел от страха еще до того, как он осознал истинный смысл ее слов. Он растерянно смотрел на нее, не зная, что ответить.
— Я видела следы на его спине — следы порки. Они останутся навсегда.
— О господи! — задыхаясь, произнес Гьян, когда ему наконец удалось осмыслить происшедшее. Он был унижен, уничтожен. Голова кружилась, ноги ослабели, стали ватными, словно во время болезни.
— Какое зло мы тебе причинили? — спросила она. — Деби, мой отец или я? Ты говорил даже, что любишь меня.
Он не мог оторвать от нее взгляда. Кровь отхлынула, лицо было как бледная маска. Но глаза ярко сверкали.
— Я все могу объяснить, — сказал он едва слышно, — все…
— А мои фотографии? Деби тебе их не отдавал. Ты вскрыл письмо, вытащил деньги. Я ведь вложила их для Деби. А потом ты донес на него.
Казалось, еще секунда, и она разрыдается.
— Прошу тебя! — взмолился он. — Прошу тебя! — Даже сам он расслышал в своем голосе жалкое хныканье.
— И после этого ты являешься в Дарьябад с рассказом о своем побеге. Сколько лжи! И эта болтовня о любви. Любовь! Зачем тебе была нужна моя любовь? — спросила она с горечью. — Ты хотел отцовских денег? Думал, его сын никогда не вернется — так?
Голос Сундари стал резким и пронзительным — словно гвоздем царапали по стеклу. Она с усилием закрыла глаза, стараясь не расплакаться.
Зато Гьян уже успел овладеть собой. Отчаяния как не бывало. Теперь ему даже стало жаль ее.
— Ты кончила? — спросил он.
Она открыла глаза и приподнялась, натянутая как струна.
— Нет, еще вот что. В прошлый раз ты спросил: неужели для меня не имеет значения, что я спала с тобой? Сейчас я отвечу, нам пора свести счеты. Я с тобой поступила ничуть не лучше, чем ты со мной. Когда-то, после свадебного путешествия, я застала своего мужа на этом самом месте с уличной девкой. Это было шесть лет назад. И с того самого дня я готовлю отмщение. Сегодня мне удалось отомстить. Я устроила так, что он видел, как мы с тобой голые занимаемся любовью. Не ты, так был бы кто-нибудь другой. Просто ты попался на моем пути, да и совести у тебя не слишком много. Вот я и отыгралась. Теперь понял, как много значила для меня твоя великая любовь? — Разразившись этой тирадой, Сундари закрыла лицо руками и всхлипнула. — Что мы тебе такое сделали? — еще раз спросила она.
Как ни странно, Гьян совершенно успокоился. Несколько секунд он смотрел на ее руки, закрывавшие глаза, на ее вздымавшуюся от рыданий грудь.
— Нет, вы мне ничего не сделали, — начал он ровным голосом, но голос вдруг сорвался. — Раньше ничего не сделали, но теперь… Только-только я поверил в себя, понял, что у каждого человека, как бы слаб он ни был, есть своя святыня. Ты убила эту веру.
Она подняла глаза и сквозь слезы посмотрела на него. Потом горько спросила:
— А ты подумал о том, что ты во мне убил?
Не выдержав пронзительного взгляда Сундари, Гьян отвернулся. Он понимал: встреча с ним разрушила что-то важное, драгоценное для нее. И опять ему стало жаль Сундари — ведь все, что она бросила ему в лицо, ранило и ее. Надеясь свести счеты, она принесла в жертву нечто более сокровенное, интимное, чем обычное женское тщеславие.
Она встала, завернулась в полотенце и, не оборачиваясь, прямая и гордая, ушла от него. Он словно в оцепенении смотрел ей вслед. Что думает она сейчас — выиграла она или проиграла сражение? Он ждал до тех пор, пока она скрылась из виду и затихли ее шаги. Потом стал одеваться.
В сером рассветном сумраке Текчанд стоял на балконе спальни и смотрел, как вдали темные клубы дыма смешиваются с голубыми грядами облаков. Его окружала тишина города, в котором объявлен комендантский час. Эта тишина казалась ему похожей на стену, окружающую дом, — постоянное напоминание об их изоляции.
Беспорядки в городе не прекращались уже целую неделю. Сначала это не слишком тревожило Текчанда. Дом его был расположен достаточно далеко от центра, чтобы не ждать неприятностей. Что же касается драк индусов с мусульманами, то к ним уже все привыкли. Стоило любой из двух общин собраться праздновать какой-нибудь праздник, как тут же следовала немедленная вспышка: процессии, демонстрации, выкрики, иногда даже убийства. Приходилось вмешиваться властям. Полиция выделяла один-два отряда с дубинками и разгоняла толпу слезоточивым газом. Магистрат объявлял комендантский час в бушующих районах, и все затихало до следующего индусского или мусульманского праздника.
Но эти последние бунты, как показалось Текчанду, были иными. Они были непосредственно связаны с разделением страны. Огромные пространства, переполненные людьми, должны были отойти к Индии или к Пакистану — в зависимости от того, какая из двух религий преобладала в этом районе.
