— Нет, сэр. Боюсь, что этот путь нас никуда не приведет. Тупик.
— Вот и я сомневался, стоит ли упоминать об этом. Между прочим, тот парень — Ахмад — член Клуба Ханумана. Я видел, как он туда входил.
— Готов согласиться с вами, Мансур, но полной уверенности у меня нет, — усомнился Бристоу. — Быть может, это и не тупик. Что бы вы предложили предпринять, Пирс?
— С вашего разрешения, сэр, я пригласил бы того официанта для подробного допроса.
Бристоу улыбнулся сержанту.
— Хорошо, вызовите его, — сказал он. — Но, смотрите, не перестарайтесь с этим… допросом. Армейские офицеры знать не желают, с какими трудностями сталкиваемся мы в этой стране. Или считают их неизбежными, что ли. Но стоит им заметить синяк на физиономии у слуги, неприятностей не оберешься. И потом у некоторых из них связи — до самого губернатора дойдут. Но мы будем предусмотрительны. Я на вас полагаюсь — вы не… перейдете границы, надеюсь?
Сержант Пирс осклабился. Его бульдожья физиономия зарумянилась от не испытанного до сих пор удовольствия — почти интимного доверия начальства.
— Будьте спокойны, сэр, — заверил он Бристоу, — я прослежу, чтоб не было причин для жалоб, — никаких синяков!
— А вас, Мансур, — Бристоу повернулся к старшему инспектору, — я прошу дать указание местной полиции: пусть установят круглосуточный пост у Клуба Ханумана. На случай, если это все-таки не тупик.
— Слушаюсь, сэр, — ответил Мансур.
Как ни подробны были письма Хафиз-хана, они все-таки не подготовили Шафи к готовящимся переменам. По правде говоря, Шафи никогда не был высокого мнения о личных достоинствах Хафиз-хана, но ему и в голову не приходило высказать свою неудовлетворенность открыто. Хафиз всегда был человеком неуравновешенным, и все об этом знали. Последний свой тюремный срок он фактически отбыл в психиатрической лечебнице.
Однако при всем том Хафиз был одним из руководителей движения и зачинателей борьбы за свободу. К тому же человек он чрезвычайно ранимый. Очень важно не дать ему повода к нападкам. Шафи пригласил Хафиза выступить на субботнем собрании Клуба. Но Хафиз отказался. Значит, он хочет поговорить с Шафи с глазу на глаз.
Шафи принял его в своей комнатушке-голубятне, примостившейся под крышей одного из домов на узкой улочке позади Пешаварских ворот. Из окна открывался вид на задний двор базара. В этой тихой обители вот уже два часа они вели серьезные переговоры. Ночь задыхалась от предмуссонной жары. Стекло керосиновой лампы покрылось толстым слоем копоти, но ни тот, ни другой не догадывались уменьшить огонь. Угощение, которое Шафи, знавший тонкий вкус своего гостя, приготовил на чистом топленом масле, стыло в тарелках на подоконнике, распространяя заманчивые запахи. Зато бутылка виски «Девар» была почти пуста.
Теперь они молчат. Хафиз выглядит коротышкой, лицо его образует нечто вроде треугольника, сужающегося к маленькому рту, уши торчат почти над головой. Он склонился к Шафи и внимательно наблюдает, как тот читает вырезки из газет: «Доои», «Тридент», «Аваз», «Салах», «Сабах»[38]. Все эти вырезки, подчеркнутые и обведенные цветными карандашами, Хафиз привез с собой. Долго еще в комнатушке стоит тишина, нарушаемая только шелестом газетной бумаги в руках Шафи. К концу чтения лицо его мрачнеет. Наконец он откладывает последнюю вырезку…
Только тогда Хафиз нарушает молчание.
— Ну как, ты согласен со мной?
Шафи отвел глаза.
— Не знаю, — сказал он. — Все это не очень-то убедительно, — он показал на пачку газетных статей. — Слишком много путаницы, чтобы можно было считать это новой теорией.
— Ты меня удивляешь! — воскликнул Хафиз. Пронизывающий взгляд его маленьких бусинок-глаз буравил лицо Шафи. — Для того ли в былые времена мы завоевали эту страну и правили ею, чтобы теперь жить здесь, как граждане второго сорта, как рабы индусов?! Именно так будет, если мы не откликнемся на этот зов и не поднимемся на борьбу.
— Чей зов? Джинны? Ты что, вступил в Лигу?
— Нет, не вступил, но только потому, что Лига не верит в наши методы. Однако никто не станет отрицать, что Джинна — человек выдающийся. Он указал путь. Теперь мы должны размежеваться с индусами, иначе они нас поработят!
Хафиз угрожающе сжимал кулаки, в ярости раздувал ноздри, брызги слюны вылетали у него изо рта. Дело принимало скверный оборот. Очень скверный.
Глаза Шафи налились кровью, хмурый взгляд выдавал раздражение.
— Я по-прежнему отношусь к этому иначе, — возразил он, — это значило бы повернуть вспять и разрушить все, что мы сделали!
— Ох-ох-ох! — воскликнул гость. — Ты словно все еще живешь в дни Джаллианвалы, видишь только свою работу. Ты не знаешь, что делается в стране. Пришло время взглянуть вокруг повнимательнее, надо перестроиться. Сегодня наши враги вовсе не англичане. Индусы! Вот что мы обязаны понять!
Шафи не хотел соглашаться:
— Это безумие! Тогда движение, которое мы с таким трудом развивали, теряет всякий смысл. А ведь это твое детище, твое и других — самых первых. Мы работали под вашим руководством, вы вдохновляли нас. Ваши сердца пылали той же страстью!..
