— Борцы должны продолжать работу, — произнес Хафиз. — Продолжать с еще большей энергией, но… как национальная мусульманская организация. Нужно исключить всех индусов. Методы наши остаются прежними. Только мишень меняется. Мы должны повернуть оружие против индусов.
— Я не могу понять тебя, — признался Шафи. — В таком случае индусы тоже применят террор в борьбе с нами. А это будет означать только одно — гражданскую войну.
Его собеседник расхохотался. Высокомерно и нагло.
— К этому нам и следует готовиться — к гражданской войне. Нужно смотреть вперед, хоть на год, на два. К этому времени англичане покинут страну, оставив нас на произвол индусов. Что ж теперь — сидеть сложа руки и ждать оскорблений, которые они нам приготовят? На каждый удар мы обязаны ответить десятью. Во имя этого мы будем теперь работать, чтобы убедиться в том, что наш настоящий враг — индусы!
— Мне это не очень по вкусу, — кислым тоном возразил Шафи. — Я не могу согласиться с тем, что мы, всегда выступавшие за единство нации, теперь должны готовить гражданскую войну. Единственный выход мы видели в том, чтобы держаться вместе в борьбе против англичан. В сущности, если бы теории Ганди не были, на мой взгляд, такими противоречивыми — вся эта чушь насчет ненасилия, — я бы присоединился к нему, а не к нашей Лиге.
— Это и привело нас к теперешнему положению, — сказал Хафиз, снова вставая. — Правители, у которых индусы были в услужении, сегодня сами стали рабами. Индусы берут верх. Они подготовили нам западню. Как только англичане вынуждены будут уйти из-за нашего идиотского единства, индусы сразу же захватят власть. О, они умнее нас и собираются ловко нас перехитрить. Вспомни слова Ганди: «В глубине ночи сохраняется свет, в глубине смерти сохраняется жизнь». Скажешь, абсурд? Нет, отнюдь нет. Это типичная уклончивость индуизма, полная бессмыслица словесных формул. Свет во тьме, жизнь в смерти, почему же не насилие в ненасилии? Об этом я и говорю. В глубине гандистского ненасилия таится насилие. Ни с чем не сравнимое насилие. Вот что ждет эту страну — насилие, которое совершат те, кто клянется ненасилием. Индусы готовятся к этому — убивать, давить нас.
Где-то далеко свистнул паровоз. Шафи поднялся и разлил по рюмкам остаток виски. Некоторое время они пережидали, уставясь друг на друга, как усталые борцы на арене, не очень стремящиеся продолжать схватку.
— За наше движение, — провозгласил Хафиз, поднимая рюмку, — за то, чтобы мы выжили и победили!
Они выпили молча, не убежденные в том, что им удалось прийти к какому-то решению. Хафиз со стуком поставил рюмку и сказал:
— Я оставляю тебе все материалы. Буду рад, если ты внимательно прочитаешь их на досуге. Они откроют тебе глаза; вспомни, что во время бунтов, во время мохаррама[40] были убиты семь человек, а от ран, нанесенных полицейскими, умерло восемнадцать — все мусульмане! Полиция убила больше людей, чем бунтовщики. Говорит это тебе о чем-нибудь?
— Что это значит?
— Они убивали нарочно. Выбирали мусульман и убивали нарочно!
После того как ушел Хафиз, Шафи долго еще неподвижно сидел на своем стуле и отсутствующим взглядом смотрел на совсем закопченную лампу. Он еще не разделся и не погасил лампу, когда вдруг услышал слабый стук в дверь. С кошачьей ловкостью, бесшумно вскочив со стула, он прислушался. Потом отворил дверь.
В темноте за дверью стоял худощавый человек в высоком тюрбане. Сердце Шафи заколотилось, когда он узнал Мансура, старшего инспектора уголовного розыска. На цыпочках Шафи приблизился к нежданному гостю.
— Плохие новости, — прошептал Мансур, — на сегодня назначена операция. Начнут с Клуба Ханумана, остальных возьмут на квартирах.
— Хай-тоба![41] — ужаснулся Шафи. Его прошиб холодный пот, как после приступа малярии. — В котором часу? — спросил он.
— Вечером около семи. Но уже сейчас ведется наблюдение. Тебе лучше уйти из города, на время затаиться.
— Спасибо, — сказал Шафи. — Откуда они пронюхали? Мы были так осторожны.
— Пропавшая взрывчатка. Текчанд нам пожаловался. Разбираться поручили этому болвану Пирсу. Так все и пошло…
Шафи шепотом выругался.
— Пирс как раз расследовал его жалобу у вас, в Дарьябаде, когда сожгли самолет.
Вот ведь чем все кончается. Трусливый, мелочный человек сообщает о пропаже нескольких динамитных шашек, полицейский сержант нападает на след, и все предосторожности, все труды идут прахом. У Шафи дрожали колени.
— И не тащи за собой много народа, — предостерег Мансур. — А то заподозрят, что тебя предупредили. Кто знает, могут добраться и до меня. Те, кто привык заходить в Клуб, должны быть там и когда… когда это произойдет.
— Все будет в порядке, — пообещал Шафи.
Когда он возвратился в комнату, головная боль и тошнота уже прошли. Он больше не чувствовал слабости.
Придется основательно поразмыслить. Надо ведь решать, кого спасти, кем пожертвовать.
