Все это увидел Гьян, неотступно следовавший за Деби и Балбахадуром. Сначала он застыл как изваяние. Прошло мгновение, прежде чем он понял, что произошло, и еще одно, прежде чем начал действовать. Гьян вынул свисток и дул в него до тех пор, пока не услышал ответный звон колокола в центральной башне. Разделенные едва ли двадцатью ярдами, они с Деби-даялом уставились друг на друга, испуганные и настороженные, как животные, внезапно застигнутые охотником. Топот стражников уже звучал у них в ушах и с каждой секундой становился все отчетливее.
И только тогда весь ужас содеянного им дошел до сознания Гьяна.
— О боже ты мой! — вздохнул он. — Молю тебя, прости, Деби, прости. Я виноват, виноват… о, что я сделал!
Но охранники с угрожающими криками уже приближались к месту происшествия.
Заключенных выстроили, как на парад, тремя шеренгами, образующими полукруг около треугольного возвышения. Охранники вывели приговоренного и поставили его около деревянной рамы. Потом ему было велено раздеться и повернуться спиной к строю. Его кисти прикрепили стальными кольцами к верхней горизонтальной жерди, лодыжки к нижней. Кожаный воротник, соединенный с цепью, охватывал его шею.
Теперь Деби, распятый на специальной раме, был приготовлен к экзекуции.
Фельдшер принес дезинфицирующий раствор и бинты. Большой колокол на центральной башне не умолкал целую минуту. С его последними ударами во двор вошел Маллиган, подпоясанный походным ремнем, одетый в скрипучую, накрахмаленную форму с сияющими медными пуговицами. По правую сторону от него шествовал тюремный доктор, по левую — палач, приземистый негр, державший в руках тростниковые прутья.
Джозеф отдал команду «Смирно!» и подошел к коменданту с приветствием. Получив разрешение и остановившись на полпути между заключенными и Деби, Джозеф начал чтение приговора.
«Заключенным № 436, поступивший в 1939 году, Деби-даял Кервад, сын Текчанда Кервада, признанный виновным в том, что он: а) напал на охранявшего его служащего тюрьмы и нанес ему серьезные увечья и б) пытался совершить. побег,
по приказy коменданта приговаривается:
к двадцати пяти ударам тростниковыми палками, которые нанесет ему соответствующее должностное лицо. Приговор будет приведен в исполнение немедленно с разрешения коменданта».
— Приступайте! — приказал Маллиган.
Человечек взмахнул тростниковым прутом и со свистом опустил его на спину заключенного, привязанного и раме. Тонкая розовая полоса обозначилась на теле Деби.
— Раз! — начал считать Джозеф.
Тростниковый прут ритмично поднимался и опускался, рассекая воздух.
— Два! Три! Четыре! — считал Джозеф.
После пятого удара Деби-даял вскрикнул, а потом стонал и выл, как раненый зверь. Все его тело дергалось при каждом ударе. Красные борозды на спине образовали частую решетку. Потом кровь, сочившаяся из рубцов, заполнила тонкие линии, все расширяя их и расширяя, пока не обнажилось мясо. Вдруг стоны резко и внезапно оборвались.
— Семнадцать! Восемнадцать! Девятнадцать! — звучал голос Джозефа.
Вжик… Вжик… Прут, выгибаясь, обрушивался на несчастного с хриплым, хлопающим звуком. И каждый раз тело корчилось теперь уже непроизвольно, скорее от самого удара, чем от боли.
— Двадцать четыре! Двадцать пять!
Наконец все кончилось. Даже «должностное лицо» обливалось потом. Угольно-черные руки блестели, словно натертые маслом.
Врач выступил вперед. Охранники сняли осужденного с окровавленной рамы и положили на землю. Его спина и ягодицы представляли собой куски обнаженного мяса — синеватого, розового, белого, но как ни странно, не залитого кровью.
Доктор нагнулся к Деби, нащупал пульс и сообщил, что пульс нормальный. Потом он присоединился к Маллигану, который теперь, когда официальная часть закончилась, позволил себе закурить сигару. Фельдшер смазал раны дезинфицирующей мазью, а потом прикрыл их марлей, намоченной в каком-то растворе. После этого наказанного унесли на носилках.
Маллиган велел Джозефу распустить заключенных и пошел прочь, оживленно беседуя с доктором. Джозеф скомандовал: «Смирно!» и «Разойдись!» Заключенные возвратились к прерванным занятиям.
Стыд было тяжелее переносить, чем всеобщее осуждение. Стыд был словно болезненная внутренняя язва, заставлявшая его стонать от боли, мучиться ночными кошмарами.
С того вечера Гьян Талвар стал самым презираемым человеком в колонии. Даже охранники чувствовали себя неловко в обществе шпиона-любимчика, втайне от всех получившего знак власти — офицерский свисток.
