«Вы, Деби-даял Кервад, сын Текчанда Кервада, заключенный № 436, поступивший в 1939 году, — начал читать Джозеф, — настоящим обвиняетесь в нарушении ряда положений Тюремного устава. Получив незаконным путем денежную сумму, вы в двадцатых числах августа 1940 года, преступив запрет, спрятали означенные деньги в дупле фруктового дереза, находящегося приблизительно в ста ярдах за пределами «ячеечной» тюрьмы, куда вам, как не отпущенному на поселение особо опасному преступнику, выходить запрещается. Помимо этого, в тот же самый или в один из ближайших дней вы написали антиправительственный лозунг на стене около упомянутою дерева».
— Поняты вам обвинения? спросил Маллиган.
— Да, — ответил Деби-даял.
— Признаете вы себя виновным?
— Нет.
— Ни по одному из трех пунктов?
— Ни по одному.
Маллиган потянулся за голубым конвертом.
— Случилось так, что я лично просмотрел это письмо прежде, чем оно было вручено вам. Я установил, что это письмо действительно было вручено вам заключенным Гьяном Талваром, который в своих показаниях этот факт подтверждает.
— Это в самом деле мое письмо. Во всяком случае, оно было адресовано мне. Я получил его.
Маллиган вытащил три ассигнации.
— Таким образом, первое обвинение полностью доказано. Это ваши деньги?
Деби-даял отпрянул. Его безразличие сменилось яростью.
— Это подстроено! — воскликнул он. — Я в самом деле получил письмо, но я его не распечатывал. Я все письма бросаю в мусорный ящик нераспечатанными. — Голос его задрожал, тон стал резким. — Даже если там были деньги, я не мог знать об этом. Что вы хотите мне припаять? А раз уж хотите, зачем эта комедия? Объявляйте приговор, и конец делу!
— Кхамош! Молчать! — завопил Балбахадур и ткнул Деби дубинкой. — Не сметь кричать на сахиба.
— Но вас видели, — продолжал Маллиган. — Был замечен человек в тюремной одежде со знаком особой опасности, спускавшийся с того самого дерева, в котором впоследствии нашли ваше письмо и деньги. А дерево это растет возле той стены, на которой намалеван отвратительный лозунг.
Так вот оно что! Дело не в деньгах. Они хотят приписать ему кое-что посерьезнее. Тогда они смогут назначить ему столь милое их сердцу наказание, которое еще упоминается в уставе, несмотря на тюремную реформу. Порка! Деби невольно вздрогнул.
— Это провокация! воскликнул он с негодованием. — Я не писал лозунгов! Ни в тот раз, ни в другой день. Во-первых, я не поклонник немцев, они не лучше англичан. Во-вторых, я никак не мог бы этого сделать. Сколько угодно людей подтвердят, что я работал рядом с ними. Это чистейшая провокация. Тот, кто говорит, будто видел меня, — лжец, он хочет выслужиться ценой клятвопреступления. Нет, я не писал лозунгов!
— В деле имеются данные о том, что одним из основных занятий вашей группы на континенте было малевание антибританских лозунгов, — напомнил Маллиган.
— Я утверждаю лишь, что не писал лозунгов на стене около тюрьмы — ведь именно в этом меня сейчас обвиняют. Впрочем, вы, быть может, хотите наказать меня за действия, совершенные год назад в Индии.
После этого в комнате наступило долгое молчание.
— Имеете вы что-нибудь добавить? — спросил Маллиган.
— Нет, — ответил Деби.
— Вы по-прежнему отвергаете все обвинения?
— Отвергаю.
— Тогда все. Уведите заключенного.
— Кланяйся начальнику! — приказал Балбахадур.
Деби-даял не поклонился.
— Кругом! Живо! — выкрикнул тюремщик и вывел Деби-даяла из кабинета.
— Наглая свинья! — пробормотал Маллиган ему вслед. — Что вы думаете об этом, Джозеф?
— У нас неопровержимые свидетельства, — успокоил его помощник.
Маллиган открыл красный ящичек, стоявший на столе, вынул сигару, покрутил ее между пальцами и снова положил в ящик, хлопнув крышкой.
— Ума не приложу, — сказал он с сомнением. — Это наглый тип, но, мне кажется, он не лжец. Не то что другие, вроде Большого Рамоши, — закоренелый брехун!
— Он признает, что получил письмо, — настаивал Джозеф. — Остальное вытекает из этого.
Маллиган, все еще сомневаясь, в раздумье глядел на ящик с сигарами.
— Возможно, он действительно получил деньги и спрятал их, хотя точных доказательств нет. Кроме того, как вы прекрасно знаете, почти каждый из них хранит какой-то денежный запасец. Правда, обычно меньше трехсот рупий, и не банкнотами. Как правило, они утаивают золотые монеты — соверены.
Маллиган немного посидел, молча, как всегда равномерно сжимая и разжимая челюсти. Потом вдруг ударил кулаком по столу.
— Но эта история с лозунгами мне не нравится, — воскликнул он в ярости. — Подлые предатели! Они дождутся порки. Я покажу им, как бунтовать! За призыв к бунту нужно карать беспощадно, здесь особенно. Но сначала я должен быть абсолютно убежден. Показаний против этого молодчика далеко не достаточно. Болтовня Большого Рамоши мало что значит. Я не сомневаюсь, что он и сам мог держать там деньги. Нет, лучше немного подождать. Если Деби-даял тот, кого мы ищем, докажем это. Не так уж трудно поймать его с поличным. Я не собираюсь возвращать его в одиночку и держать в наручниках. Пусть трудится со всеми вместе. В один прекрасный день он обязательно себя разоблачит.
