— Вы не хотите оставить статую?
Гьян был загнан в угол.
— Что вы! Пожалуйста.
Деван-бахадур Текчанд встал со стула. Он подошел к полке и пристально вгляделся в бронзовое изваяние. «Издалека, вот в таком ракурсе, он удивительно похож на своего сына, — подумал Гьян. — Та же фигура, тот же наклон головы, те же манеры».
— Здесь какая-то вмятина на левом плече, — сказал Текчанд, снимая Шиву с полки, — должно быть, скульптуpy ударили очень сильно каким-нибудь металлическим орудием. Иначе такая отметина не могла получиться. Эти скульптуры очень прочные — сплав пяти металлов. Пулей не пробьешь, а вес невелик. Из такого материала следовало бы делать солдатские каски и кольчуги для правителей. Значит, мы договорились? Заходите ко мне домой. Я думаю, лучше завтра, часов в пять. Да, в пять. В четыре у меня другая встреча, но за час я справлюсь. Вас это устраивает?
— Да, — ответил Гьян, поднимаясь.
— Мой особняк на Кервад-авеню, около…
— Я знаю, где это.
— Отлично! Завтра в пять. Если я чуть-чуть опоздаю, вам не трудно будет подождать?
— Разумеется.
— Да, между прочим, мистер Талвар… Может быть, вы нуждаетесь в авансе, сто рупий, скажем. Может быть, это нас выручит?
— Нет, благодарю вас, сэр. Я не настолько нуждаюсь.
Едва Гьян вышел из кабинета, Текчанд поднял телефонную трубку. Он попросил секретаря соединить его с директором музея в Лахоре. Он еще разговаривал с секретарем, когда вошел следующий посетитель.
Чувство вины, которое еще тлело в глубине души Гьяна, заставило его потоптаться в нерешительности у ворот. «Закоренелых преступников не мучает совесть», — напомнил он себе. Будущее его висело на волоске — или полная безопасность, или долгие годы тюрьмы. Гьян вошел, опасаясь, не слишком ли рано он явился — без часов трудно было точно рассчитать время. Подъездная дорожка к дому осталась точно такой, какой он ее запомнил: даже гул-мохур и джакаранда были в цвету и образовали тенистый свод, неожиданно прохладный после широкой дороги, открытой палящим солнечным лучам. Лакей у колоннады спросил его имя, а потом проводил его в скрытую за винтовой лестницей длинную комнату с высоким потолком. Едва он успел сесть, как раздался бой стенных часов.
Закрытые шторы на обоих окнах и темные панели стен придавали комнате мрачный вид. Гьян почувствовал слабый запах камфары и полированной мебели. Все здесь казалось топким, неуловимым, приглушенным, как и должно быть в доме, хозяева которого поколение за поколением купаются в роскоши. Даже бархатная обивка стульев выглядела неяркой, а персидский ковер был осквернен прикосновением дешевых желтых башмаков Гьяна. Он пристроился на стуле резного дерева с высокой спинкой, как раз под медленно крутившимся вентилятором. Отсюда, через открытую дверь, ему хорошо был виден сад. Пышные яркие цветы — пылающие гвоздики, желтые и красные канны, георгины, восточные лилии и другие, названия которых он не знал, — напомнили Гьяну об Андаманских островах.
И от всего этого Деби-даял добровольно отказался. А ведь он знал, что в конце пути его ждет тюрьма и пожизненное заключение, которое теперь, когда Андаманские острова захватили японцы, и в самом деле, возможно, никогда не кончится. Самое главное, что Деби-даял никогда сюда не возвратится. Сомнительно даже, жив ли он до сих пор. Если он ухитрился восстановить против себя Маллигана и его подручных, то и при японцах ему лучше не будет. Тут Гьяну снова вспомнился окоченевший труп Большого Рамоши, страшные муравьи, облепившие его вывалившиеся внутренности, и лицо мертвеца, словно смеявшегося над Гьяном. Так наказывают японцы за неповиновение.
Сейчас Гьян не сомневался в успехе, он был вдохновлен замыслом, к осуществлению которого столь удачно приступил. Шива придал ему уверенность, Шива стал фигурой в его шахматной партии. Тот самый бог, которого он случайно обнаружил в пустом доме и хотел было продать за первую предложенную цену, теперь играл важную роль в планах Гьяна и уже помог ему преодолеть самый высокий барьер.
Шли минуты. Чувство вины почти совсем исчезло. Вдохновение снисходило к Гьяну. Он ждал, непоколебимый, безжалостный, готовый к любой неожиданности. Он дотронулся до андаманской цепочки, скрытой на этот раз под галстуком и под рубашкой, с тем же благоговением, с каким набожный человек прикасается к талисману.
Гьян услышал какой-то шорох позади себя на ковре, и маленькая, шоколадного цвета собачка, виляя хвостом, принялась обнюхивать его ноги. Гьян недолюбливал собак, он относился к ним с подозрением, даже с тайным страхом — скорее всего это была настороженность преступника к охране. Он невольно отдернул ногу. Они были в противоположных лагерях — собаки и люди вроде него, Гьяна: наследственная вражда! Недаром говорят, что племена преступников приносят собак в жертву своим богам…
