Ваше распоряжение о Преображенском принимаем к сведению и исполнению, но считаю необходимым указать, что 23 июня [в] 23 час. 30 м[ин] по возвращении [в] Елань с 23[-й] дивизией и по получении телеграммы от Михайлова я немедленно позвал к аппарату члена РВС Юж[ного] фронта. Подошел Владимиров, которому я дал подробные сведения как о положении 23[-й] дивизии, так и о месте нахождения командарма, причем я указывал, что дивизии вышли уже на линию Терсы, а командарма нет. Просил немедленно указаний, как быть. Владимиров конца моего сообщения не дождался и велел передать, что на все вопросы будет дан ответ утром 24 июня, прошло 3 дня, а ответа не было. С Преображенским, находившимся в Балашове, Юж[ный] фронт имеет прямую связь, и приказы все ему адресовались в Балашов, копия [в] РВС [в] Елань. Назначить нам самим Преображенского командармом не только дезертирского фронта, но и боевого значило решить вопрос о штабе, а от вас был определенный приказ штабу находиться в Елани до становления связи с командармом и переводить штарм без приказа командарма только под обстрелом противника, всякий иной образ действий будет рассматриваться как постыдное дезертирство. Мы в точности исполняли ваши указания, ежедневно информируя вас о положении. Ходоровский. Эту записку сейчас же передайте как дополнение к разговору сейчас же.
Печать РВС 9
Режим «чрезвычайки» резко отличался от режима «предварилки» на Шпалерной. В чрезвычайке в одной камере находилось около 100 человек; у дверей стоял красноармейский караул из 3-х человек, которые всю ночь спали. В моей камере находилась лавочка, где можно было покупать бумагу, спички, селедки, сахар. На обед давали великолепную солянку из реквизированной осетрины, а вечером чай с 1/8 хлеба. Другое дело в предварилке. Здесь буквально морили голодом. На обед один раз в сутки давали воду с кореньями. В одной небольшой камере помещалось 15–20 человек. В камере же находилась и уборная, — воздух невероятный, форточек открывать не разрешалось; да, впрочем, не было и смысла, ибо в тюремном дворе, куда выходили окна, творилось нечто невообразимое. Здесь жгли мусор, и поэтому зловоние было отчаянное. Вот сюда-то и выпускали на прогулку в течение 15–20 минут арестованных партиями по 30–40 человек.
Великие князья и женщины имели прогулку два раза в день. Для этого внутри двора был устроен круг, в средине которого возвышалась беседка с винтовой лестницей, где стоял часовой. Великие князья гуляли вне круга. Павел Александрович[1258] всегда стоял на одном месте у входа в одиночную галерею[1259].
Он всегда был удивительно спокоен. Излюбленной его темой была политическая. Имея связь с внешним миром через лакеев, приносивших ему обед, он часто с большим увлечением рассказывал то о начавшемся чехословацком движении, то о занятии англичанами якобы Вологды или о движении немцев на Петроград. Все это оказывалось впоследствии блефом, но нам хотелось верить в возможность освобождения от большевиков.
Железные решетки, тяжелые засовы, усиленный караул красногвардейцев, все это нас угнетало, а начавшиеся расстрелы приводили в ужас. Как известно, в последнее время великий князь Павел Александрович стоял вдали от политики; он жил в Гатчине, занимался хозяйством, сам рубил дрова, много гулял, нигде не бывал. Все это знали и были уверены в его освобождении. Сам великий князь также высказывал полную уверенность и надежды на будущее, тем более что он страдал тяжелой болезнью — язвой желудка.
Великий князь Дмитрий Павлович[1260] был болен туберкулезом. Я каждый раз встречался с ним в лазарете, куда приезжал специально для него особый врач. Сначала великий князь был настроен пессимистически, часто грустил, жаловался на свою болезнь, но спустя месяц он освоился с тюремным режимом и даже повеселел. Впрочем, на это у него была причина. Урицкий объявил ему, что в ближайшие дни он как больной туберкулезом будет освобожден.
Совсем противоположное явление представлял собой вел[икий] кн[язь] Николай Михайлович[1261].
Одет он был в штатское платье: носил потрепанное пальто, помятый костюм, старую шляпу. Он редко брился. На прогулке ходил быстро, движения его были резки. Видно, что душа его металась, и он не мог найти равновесия.