Мы, офицеры, несмотря на запрещение комиссара тюрьмы, мы отдавали честь, приветствовали великих князей под козырек. Я долго не имел случая говорить с вел[иким] кн[язем] Николаем Михайловичем, как однажды за мной пришел Хан Нахичеванский[1262] и сказал, что Николай Михайлович мне хочет что-то сказать. Я немедленно отправился к великому князю, который закидал меня целым рядом вопросов. При этом в выражениях великий князь не стеснялся и ругал Троцкого, Ленина, Зиновьева[1263], Урицкого[1264], Дзержинского[1265] и др[угих] без всякой застенчивости. «Я, — говорил Ник[олай] Михайлович, — целыми ночами пишу мемуары о большевиках, я не пропускаю ни одного факта, даже самого мелочного; верьте, мой труд будет достоянием истории. Я скоро закончу его, — продолжал великий князь, — и преподнесу на прочтение самому Троцкому. О, я его нисколько не боюсь!» Правда, великий князь часто был под влиянием Бахуса, однако не оставалось никакого сомнения, что он начал заговариваться.
Часто он вдруг неожиданно разражался диким хохотом, глаза наливались кровью, и тогда он был поистине ужасен.
Однажды, находясь в таком экзальтированном состоянии, он вдруг остановил князя Шаховского[1266] и совершенно серьезно сказал ему при всех: «Ты настоящий дурак». Князь Шаховской очень смутился и ответил также резкостью. Николай Михайлович вышел из себя и начал кричать на Шаховского. Стоило больших усилий увести последнего и тем прекратить ссору.
Жизнь великих князей в тюрьме на Шпалерной была поистине ужасна. Несмотря на разрешение Урицкого иметь им свой стол, самые условия заключения были невыносимы.
Все великие князья сидели в верхней галерее в одиночных камерах. Длина камеры 1½ сажени и ширина 1 сажень. Постройки сводчатые с маленьким решетчатым окном. Сырость в них была отчаянная, все стены залиты водою и покрыты плесенью, дышать было нечем. Так коротали свою жизнь те люди, которые ни в чем не были повинны и лишь посажены в тюрьму за то, что носили фамилию Романовых.
В конце сентября я был переведен из тюрьмы на Шпалерной сначала в чрезвычайку, а потом в Петропавловскую крепость. Великие князья остались в предварилке в ожидании освобождения, но этому не суждено было осуществиться.
Нажим Юденича[1267] на Петроград сыграл для них роковую роль. Я не был в это время в Петрограде и лишь в газетах прочитал следующее короткое объявление от петроградской чрезвычайки: в январе месяце 1919 года за принадлежность к контрреволюции по приговору полевого трибунала расстреляны бывшие великие князья: Павел Александрович, Николай Михайлович и Дмитрий Константинович.
Ежедневная общественно-политическая и экономическая газета
№ 157–185. Среда 17/30 июля 1919 г. Екатеринодар № 157–185 Адрес редакции и конторы: Красная ул. № 36. уг[ол] Екатерининской
12 марта войскам советских армий Южного фронта был отдан приказ о переходе с рассветом 16 марта в самое решительное наступление на Новочеркасск.
Характерно, что штаб фронта, отдавая этот приказ, не имел малейшего понятия ни о расположении частей 9-й армии, ни тем более частей 8-й армии, которая должна была наносить главный удар от Луганска.
Благодаря стихийной непогоде связь штаба фронта с 8[-й] и 9[-й] армиями, а также между штабами армий и дивизий была утеряна.
Штабы армий в течение недели не знали, что делалось в дивизиях и даже где таковые находились.
А в это время 16[-я] дивизия 9[-й] армии совершала весьма опасный фланговый марш, сменяя части 12[-й] дивизии 8[-й] армии на фронте от устья р[еки] Калитвы до ст[аницы] Митякинской.
12[-я] дивизия только головными частями стала подходить к ст[анице] Луганской, опаздывая почти на 5 суток. Кавалерию 16-й дивизии и отдельную кавалерийскую бригаду 9[-й] армии нигде не могли разыскать, а ведь она была предназначена для преследования противника, которого еще надо было разбить.
При таких-то обстоятельствах должна была начаться атака 8[-й] и 13[-й] армий, от которой Гиттис ожидал решения участи всей компании.
Но зоркое командование Добровольческой армии предупредило эту атаку.
16 марта[1270] н[ового] с [тиля], т. е. ровно на сутки ранее, Добровольческая армия, вырвав инициативу из рук противника, сама перешла в наступление, атаковав его к ю[го]-в[остоку] от Луганска.
Эта атака оказалась для советского командования роковой.
В однодневном бою вторая бригада 41[-й] дивизии 8[-й] армии[1271], изображавшая вершину клина «Макензеновской[1272] фаланги», была разбита наголову. Остатки ее в беспорядке бросились бежать на Луганск и по дороге увлекли за собой части Инзенской дивизии, брошенные из резерва.