Я пробыл в Трубецком бастионе три недели. Не было ни одной ночи, когда бы над заключенными не издевались комиссар бастиона — еврей и его помощник — фельдфебель лейб-гвардии Семеновского полка. Последний ночью вызывал двух-трех человек и приказывал им готовиться к расстрелу. Арестованные нервничали, прощались с остающимися, молились перед смертью. Но ночь проходила, и смертников не трогали. Оказывается, и предупреждение, и требование были отсебятиной садиста-фельдфебеля. Ему доставляло большое удовольствие видеть нравственные мучения и страдания людей.
Но иногда, чтобы поддержать веру в действительную возможность расстрела, из камеры брали одного-двух человек и расстреливали их.
Однажды к нам вошел изверг-фельдфебель и заявил, что, по приказанию Чека, один из заключенных должен быть расстрелян.
— Бросьте жребий и выберите кандидата на расстрел, — сказал он.
— Жребий бросать не нужно, — проговорил кто-то, — я желаю быть расстрелянным…
Все с удивлением оглянулись и увидели, что это сказал поручик лейб-гвардии Преображенского полка, барон фон Таубе[1372]. Ему было всего двадцать два года.
Сколько мужества и решительности было у этого юноши, отчаявшегося жить и страдать и предпочетшего добровольную смерть жизни с красными палачами!
Мы стояли спокойно, понуря головы. Никто из нас не захотел умирать вместо поручика. К нашему большому счастью и удовлетворению, этот вызов оказался очередным трюком садиста-фельдфебеля, мучившего нас издевательствами.
К концу третьей недели я настолько ослабел, что едва держался на ногах. К тому же, благодаря лежанию на бетонном полу, у меня начались нестерпимые ревматические боли. Черные мысли бродили в моей голове. Положение становилось нестерпимым: уж лучше расстрел, чем такие невыносимые мучения!
Проснувшись однажды утром, мы, поразмявшись, обратили внимание на странную позу нашего товарища — чиновника одного из министерств. Он сидел спокойно, безмолвно и неподвижно на своем месте, как-то странно вытянув ноги и немного сгорбившись. Лицо его было синеватого цвета. Он был мертв. Всмотревшись ближе, мы увидели, что бедняга, не выдержав ужасных условий, повесился на ремне от брюк, закрепив его на спинке кровати.
В конце сентября в бастион неожиданно приехали германский и украинский консулы. Они осмотрели камеры, но только снаружи. И все же по равелину прошел слух, что украинцы и немцы будут освобождены.
Действительно, между Германией и Советским Союзом[1373] произошел конфликт: Германия протестовала против незаконных арестов некоторых видных украинцев и немцев и в ответ арестовала коммунистов в Берлине.
После долгих переговоров было заключено соглашение и решено обменяться арестованными.
В это же время, к моей радости, сменили караул, и злополучный фельдфебель исчез. Большой суммой денег мне удалось подкупить одного из сторожей тюрьмы, и он обещал доставить письмо моей жене. В этом письме я просил жену пойти к украинскому консулу и достать для меня украинский паспорт. Дело удалось блестяще.
В том месте моего послужного списка, где было написано, что я происхожу из потомственных дворян Петроградской губернии, слово «Петроградской» было искусно заменено «Полтавской», то есть украинской губернией. Так легко я сделался украинцем!
Вскоре в крепость приехала сестра милосердия и привезла мне съестную посылку, в которой были: сахар, сухари, мыло.
На следующий день в камеру явился комиссар крепости и, вызвав меня, спросил:
— Вы украинец?
— Да, — ответил я.
— Вы родились в Полтавской губернии?
— Да, — ответил я, — там живут все мои родственники.
— В таком случае, одевайтесь. Вас требует на допрос Чека.
Если бы комиссар спросил меня, в какой губернии я родился, то я не знал бы, что ему ответить, так как о замене Петроградской губернии Полтавской в моем послужном списке я тогда еще не знал и, что называется, — засыпался бы. Но этого, слава Богу, не случилось, за что я горячо благодарю свою судьбу.
На этот раз, — как необыкновенное исключение в жизни крепости, — я был отправлен на допрос один и лишь с одним часовым.
Но в этот же день моего вызова в Чека все остальные арестованные, сидевшие в камере № 20, все двадцать человек, были уведены по таинственному ходу коридора и были ликвидированы. В числе расстрелянных были: генерал Рейнбот[1374], два генерала Генерального штаба и один гвардейский полковник.
На освободившиеся места в камере смертников из разных камер снова набрали двадцать человек и поместили в камеру № 20. Из них на долю той камеры, в которой сидел я, пришлось восемь человек.
Прибыв в «Чека» в третий раз — на этот раз последний, — я попал в общую камеру и даже получил кровать. Мое дело было передано по ошибке следователю Смирнову, очень симпатичному и доброжелательному молодому человеку. Допрос был легким. Я понял из его слов, что моя новая Родина — Украина — сыграла в моей судьбе большую роль.