Между тем и жена моя не бездействовала, а прилагала все усилия, чтобы меня спасти. Пользуясь тем, что мои автомобили обслуживали городскую управу, она обратилась за содействием к городскому голове, видному коммунисту Калинину, уже тогда имевшему большой вес и популярность. Последний сделал запрос председателю Чека Бокию[1375], и мое дело было ускорено. Однако только благодаря внезапному отъезду Шатова на какой-то съезд в Москву мое дело приняло благоприятный оборот.
Так как центр тяжести обвинения был основан на ограблении Петергофской почты, то следователь Смирнов предложил жене достать документ, доказывающий мое алиби. Благодаря энергии жены, такой пропуск, удостоверяющий, что я в день ограбления почты находился далеко от места преступления, был найден. Смирнов был удовлетворен.
Что же касается предъявленного мне обвинения в контрреволюционной деятельности и поддержке конспиративной связи при помощи моих автомобилей, то это было известно только Шатову, который в это время был в Москве.
26 октября[1376] 1918 года был подписан мандат о моем освобождении; подписали его председатель Чека Бокий[1377] и все члены президиума, за исключением отсутствующего Шатова. Однако освобождение было условным: все отобранные у меня документы, в том числе и удостоверение личности, я должен был оставить в Чека и прийти за ними на следующий день по приезде Шатова из Москвы. В Чека рассчитывали, что без удостоверения личности я никуда сбежать не могу.
Но они ошиблись.
Еще за три недели до освобождения я воспользовался декретом о мобилизации офицеров Генерального штаба, объявленным большевиками в августе месяце[1378], и, при помощи жены, сообщил мой адрес в Москву. Через десять дней я получил из Москвы телеграмму за подписью начальника Генерального штаба, в которой было указано, что, по приказанию председателя Революционного совета Троцкого, я назначен начальником штаба Приволжского военного фронта, который (штаб) находился в городе Нижнем Новгороде. Вышеуказанная телеграмма с упоминанием имени Троцкого послужила мне прекрасным пропуском и документом, принимаемым всеми без всяких возражений
28 октября[1379], в шесть часов вечера я был освобожден. Выйдя из тюрьмы на свободу, я опьянел от света и воздуха, и хотя был очень слабым и едва стоял на ногах от хронического недоедания, но радость свободы и чувства, обуревавшие меня, — трудно описать.
Просидев три с половиной месяца[1380] в разных тюрьмах без всякой вины и общаясь с арестованными, я многому научился. Я был очевидцем многих случаев, когда арестованных утром, для проформы, освобождали, а в тот же день ночью снова арестовывали. Такова была тактика большевиков, особенно часто применяемая к украинцам, ибо это позволяло сообщить консулу об освобождении такого-то числа, в таком-то часу покровительствуемого им заключенного, а ночью забрать его снова и уже отправить подальше, так сказать, «куда Макар телят гоняет».
Поэтому моей первой и ударной задачей было немедленно исчезнуть, скрыться из Петрограда.
После того как Шатов выгнал мою жену из нашей квартиры на Гороховой, 10, она переехала на Фонтанку, 16. Эту квартиру предложил мне миллионер Китроссер, сидевший со мной в тюрьме предварительного заключения, — он купил этот дом у графа Олсуфьева[1381], бежавшего за границу. Следивший за домом камердинер остался еще от прежнего хозяина — графа. Я его очень боялся, так как дворники и вообще прислуга, из страха быть расстрелянными, почти вся, без исключения, состояла на тайной службе у большевиков и играла роль шпионов: она должна была все точно и подробно доносить о своих господах.
Поэтому, приехав домой, я сказал камердинеру, что после ванны лягу спать и прошу меня не беспокоить до десяти часов утра. На самом же деле, когда все успокоилось в доме, я в десять часов вечера, взяв с собою два небольших чемодана с бельем и необходимым платьем, крадучись, вместе с женой и детьми четырех и десяти лет[1382], вышел на улицу. Никто нас не видел. Взяв извозчика, мы отправились на Николаевский вокзал.
Вокзал был переполнен «товарищами». Такая масса была солдат и штатских, что яблоку упасть было негде. Я предъявил комиссару телеграмму с приказом Троцкого и, назвавшись начальником штаба Восточного фронта, потребовал, чтобы в ближайшем поезде дали место мне и моей семье. Комиссар ответил, что мне он место даст, но семье — не может, так как имеет строгий приказ никому из частных лиц проездных билетов не давать.
— Товарищ комиссар, — сказал я, — вы играете своей головой: перед вами приказ Троцкого, а он шутить не любит. Вы прекрасно знаете, что неисполнение приказа в военное время карается расстрелом.
Мои слова возымели действие. Комиссар без всякой оговорки приказал отвести мне купе в поезде экспресс, идущем в Москву.