Прибыв в «Чека», я снова был помещен в мою прежнюю «квартиру» — в темный коридор. Нового ничего не было. Арестованных было очень много, и среди них комиссар-провокатор, посаженный в тюрьму за освобождение другого заключенного за взятку. Комиссар не унывал и, зная общий порядок, надеялся за такую же взятку получить свободу.
На третий день меня вызвали на допрос к следователю Борщевскому[1361]. Допрос был легкий. Следователь задал мне несколько вопросов о моей прежней службе и причине ареста. О том, что я был арестован Шатовым, я, конечно, умолчал. Борщевский был любезен и тут же написал мне ордер на освобождение.
Получив ордер, я направился в камеру, чтобы взять свои вещи, как вдруг открылась другая дверь, и в комнату вошел Шатов. Увидев меня, он подошел к Борщевскому и сказал, что я нахожусь на особом счету и освобождению не подлежу. Борщевский пожал плечами и, взяв у меня ордер, сказал:
— Я очень сожалею, но помочь вам ничем не могу. Вы находитесь в распоряжении Шатова, и только он один может дать вам свободу.
Подавленный и разочарованный, я вернулся в свой темный коридор. Итак, злой гений Шатов снова оказался на моей дороге.
На следующий день Галкин объявил список тридцати человек, подлежащих отправке в Петропавловскую крепость. Увы! Моя фамилия была в списке этих несчастных. Шатов вместо освобождения слал меня в Петропавловскую крепость.
Около пяти часов вечера нас выстроили по четыре человека в ряд и повели в крепость. Я знал, что в крепости всякое сношение с внешним миром автоматически прерывалось. Поэтому я написал открытку жене и бросил ее прямо на мостовую, в надежде, что кто-либо из добрых людей ее поднимет и бросит в почтовый ящик. В открытке отдельно синим карандашом я написал, что прошу доставить ее жене, на Фонтанку, 16. Однако свирепый конвоир мои манипуляции увидел, ударил меня прикладом винтовки по спине и, заставив меня поднять открытку, отобрал ее и порвал на мелкие кусочки. Таким образом, исчезла всякая надежда сообщить жене мой новый адрес.
А это было чрезвычайно важно, так как Петропавловская крепость являлась последним жизненным этапом арестованного. Только чудо могло вырвать на свободу туда попавшую жертву.
Одна женщина, видевшая эту сцену, прослезилась. Я воспользовался этим и крикнул ей: «Скажите моей жене на Фонтанке, 16, что меня повели в Петропавловскую крепость». Женщина кивнула мне головой и сказала, что все будет сделано. И действительно, она исполнила мою просьбу.
Миновав Троицкий мост, наш грустный кортеж свернул налево и взошел на мост, который вел через наружный ров крепости в так называемые крепостные ворота. Спустившись с моста, мы вошли в аллею, обсаженную липами и дубами. Направо находились отдельные виллы. Об этом месте сохранились у меня приятные воспоминания.
Здесь, в 1900 году, я, будучи юнкером Николаевского кавалерийского училища, часто бывал у своего двоюродного брата, корабельного инженера адмирала Гуляева[1362]. Невольно вспомнились мне блестящие балы, концерты, легкий флирт… Какой глубокий контраст был между моим положением и чувствами тогда и теперь!
Восемнадцать лет тому назад, в далеком прошлом, здесь играли вальсы Чайковского и Вальдтейфеля, отдаленные и томные звуки которых мелодичным эхом разносились по равелинам Петропавловской крепости. Вспомнился мне веселый говор и смех элегантных, красивых дам в бальных туалетах, воздух, насыщенный ароматом цветов и дорогих духов, бравурные танцы того времени — мазурка и краковяк — и плавные танцы: па-де-катр и шаконь. Тогда меня встречали радостно и приветливо.
А теперь нас встретил мрачный часовой погребальным звоном в крепостной колокол.
Заболело и сильно сжалось сердце. Хотелось бы бежать отсюда прочь. Забыться.
Глубоко задумавшись, я не заметил как немного отстал от партии. Сильный удар прикладом винтовки в спину заставил меня очнуться и вывел из тяжелого раздумья и грез прошлого. Я увидел, что мы входили на небольшой плацдарм внутреннего равелина крепости. Это было преддверие могильного Трубецкого бастиона.
Раздался второй удар большого колокола, погребальным звоном раскатившийся по крепости. Это вызывали караул для встречи новых несчастных жертв.
Нас построили в две шеренги. Явился комиссар крепости, совсем молодой человек, лет девятнадцати. Он был одет щеголем: на нем был новый английского образца френч, брюки-галифе, высокие сапоги французского лака, венгерские шпоры и фуражка прусского образца. Он был высокого роста, крепкого телосложения, в правом глазу был монокль. В левой руке он держал казачью нагайку. Выглядел он наглым и нахальным. Очевидно, ему доставляло неописуемое удовольствие подхлестывать вверенные ему жертвы.