Я говорил с увлечением адвоката, защищающего жизнь подсудимого, в данном случае — свою собственную. Я использовал все козыри, какие только у меня имелись, ничего не упустив из виду. Ведь я защищал собственную жизнь и жизнь подчиненных мне офицеров Генерального штаба! Это придало мне большую энергию и силы. Я представил Троцкому все вырезки из телеграфных лент прямого провода, уличающие Киквидзе и Миронова в дисциплинарных преступлениях; я в хронологическом порядке указал все случаи неповиновения обоих начдивов; я собрал письменные показания свидетелей о разврате и пьянстве в штабах указанных дивизий и о ложных донесениях. Думаю, что все это сыграло большую, даже решающую роль во всем деле. Я кончил доклад.
Три-четыре минуты Троцкий пребывал в сильном нервном волнении, но стоял неподвижно, о чем-то думая. Видимо, доклад произвел на него впечатление, и теперь страшные мысли роились в его голове. Я безошибочно могу сказать, что в эти минуты он принял какое-то адское решение. Он улыбнулся саркастически — вернее сказать, сатанински — и подошел к окну, но ничего не увидел: наступила темная ночь и за окном свирепствовала буря. Снег валил крупными хлопьями, покрывая все пеленой, ветер то завывал на разные лады, то вдруг изо всей силы стучал в окошко.
Троцкий стоял в забытьи, как бы в летаргии. Вдруг он очнулся, быстрыми шагами подошел ко мне и, подав руку, сказал:
— Благодарю вас, товарищ, за обстоятельный доклад. Я в самый короткий срок восстановлю порядок: строго накажу виновных и верну дисциплину и спокойствие IX армии.
Троцкий вышел. Я и сын остались одни, безмолвно глядя друг на друга. Мы поняли, что гроза миновала нас и пошла в другую сторону.
Придя в себя, я вспомнил, что как наштарм IX я обязан провожать Троцкого до автомобиля. Выйдя в коридор, я увидел толпу матросов у телеграфного отделения. Я вошел туда. Троцкий по аппарату «Юз» приказывал начдивам шестнадцатой и двадцать третьей дивизий немедленно явиться в Балашов на станцию, в его поезд. Передав приказ и простившись с Княгницким и членами совета, Троцкий уехал к себе в поезд, стоявший на ст[анции] Балашов.
Хотя Троцкий и уехал из штаба армии, но каждый из нас знал, что это еще не конец, что это только пролог, а развязка драмы должна последовать. Мы торжествовали, но нормально работать никто не мог. Мы знали, что должно еще что-то случиться, что-то важное, исчерпывающее.
Ночь была очень тревожной. Непрерывно слышались телефонные звонки, монотонный стук телеграфных аппаратов. Никто из чинов штаба не спал.
В час ночи со станции приехал офицер штаба и сообщил ужасную новость: в 12.45 минут Троцкий у себя в поезде собственноручно застрелил Киквидзе[1431]!
Это было развязкой драмы. Страшная весть поразила нас, как громом: каждый понимал, что мог быть на месте убитого.
Очевидцы этой трагедии рассказывали следующее:
Вернувшись из штаба армии в поезд, Троцкий был чрезвычайно взволнован. Он не спал и беспрестанно требовал себе черный кофе[1432]. В двенадцать часов ночи приехал Киквидзе и прошел в салон-вагон, где его встретил разъяренный Троцкий. Руки он Киквидзе не подал, что было зловещим признаком. Разговор продолжался всего двадцать — двадцать пять минут. Троцкий сначала говорил спокойно, но потом стал кричать. Вскоре все увидели, что Киквидзе выскочил из поезда и бросился бежать. В дверях вагона появился Троцкий с револьвером в руке. Раздался выстрел, за ним — второй. Киквидзе зашатался и упал навзничь. Пуля попала в область сердца. Смерть была мгновенной. На снегу показалась большая лужа крови.
После этого убийства Троцкий спокойно вернулся в поезд и потребовал себе черный кофе. Спустя некоторое время он запросил штаб 23-й дивизии, почему не едет Миронов.
Но Миронов был не дурак, это была старая, хитрая лисица. Предоставив шанс Киквидзе первым разговаривать с Троцким, он решил посмотреть, что-то будет, и, когда одним из первых узнал о случившемся, решил к Троцкому не ехать, ибо знал, что и его ожидала там верная смерть. Поэтому он приказал одному батальону произвести усиленную рекогносцировку и донес Троцкому, что противник неожиданно крупными силами перешел в наступление и, вследствие этого, он, Миронов, явиться в Балашов не может, иначе дивизия во время боя останется без руководства. К двенадцати часам дня Миронов сообщил, что бой продолжается с успехом для дивизии. Наконец, в следующей телеграмме Миронов — с целью растрогать и ублажить Троцкого — сообщил, что дивизия перешла в частичное наступление и, после упорного боя, захватила у неприятеля два орудия.
Это было сплошной ложью: никакого наступления не было, были лишь стычки разведывательного характера, а два негодных орудия уже давно были брошены неприятелем: они были без затворов, и стрелять из них нельзя было, но Миронову надо было спасать свою шкуру, и он вытащил их со старой свалки.