Первой назойливой мыслью, пришедшей мне в голову, было: бежать немедленно. Расстояние до фронта было небольшим: всего двадцать — двадцать пять километров, но путь проходил через расположение шестнадцатой и двадцать третьей дивизий, начальники которых были моими врагами, а потому был крайне опасен и рискован. Тем не менее я решил произвести небольшую рекогносцировку, с каковой целью выехал вместе с семьей на автомобиле. Не проехал я и двух километров, как колеса автомобиля стали буксовать в снегу и автомобиль застрял. С большими усилиями, при помощи казаков, мне удалось вернуться, но ни с чем. Попытка бежать на санях также потерпела фиаско. Все дороги были занесены снегом, доходившим местами до двух с половиной — трех метров. Будь я один, я мог бы еще рискнуть пуститься в такую авантюру, но со мной были жена и двое детей — четырех и четырнадцати лет[1425]. Пришлось покориться судьбе и ждать решения моей участи.
Телеграммы о следовании поезда, везшего военно-полевой трибунал IX армии, под председательством Троцкого, следовали одна за другой; они катастрофически действовали на мои нервы и выматывали мою душу; они гласили:
«Трибунал IX армии, во главе с его председателем Троцким[1426], выехал из Москвы».
«Трибунал IX армии прибыл в Рязань».
«Трибунал IX армии выехал в г[ород] Козлов».
Такие телеграммы приходили через каждые полчаса; они имели умышленную цель мучить и выматывать наши души и наводить страх на окружающих. Я, Корк и Яцко безмолвно стояли у прямого провода и принимали роковые ленты. У каждого из нас была одна и та же мысль: «Что день грядущий нам готовит?», минует ли нас страшная опасность или захватит и снесет с лица земли?..
Наконец, роковой час пробил — нам сообщили: «Полевой трибунал IX армии прибыл в город Балашов»[1427]. Значит, еще пятнадцать-двадцать томительных минут и гроза революции Троцкий будет здесь, у нас, в штабе, начнется допрос и, как результат его, поголовная чистка. Я чувствовал упадок сил: нервы не выдерживали напряжения. Мы имели единственную, правда — слабую, надежду на благоприятные для нас показания Княгницкого, Сокольникова, Барышникова и Плятта, которые, защищая нас, тем самым защитят и себя от обвинения в «потере бдительности»: в том, что проглядели измену в штабе IX армии.
Вскоре к нам донесся шум зычных голосов, бряцание оружия, топот многих ног, — все это к нам приближалось. Мы стояли в коридоре, освещенном сильной лампой, и взволнованно смотрели на дверь, в которую должен был войти Троцкий. Наконец, дверь эта с шумом раскрылась, и пред нами, как Мефистофель в «Фаусте», с черными сверкающими глазами, взъерошенными волосами, вооруженный с ног до головы, предстал Троцкий. Ему было тридцать два года[1428]. Выше среднего роста, худой, бледный, с бородкой эспаньолкой, он был похож на какое-то сатанинское, демоническое существо и производил поистине страшное впечатление. В его блуждающем, беспокойном и пронизывающем взгляде, резких, порывистых движениях и походке было что-то зловещее. Руки его были в постоянном движении: то он нервно хватался за кобуру револьвера, то, по-наполеоновски, скрещивал их на груди. Говорил он резко, отчеканивая каждое слово. На нем был френч защитного цвета, брюки галифе, черные высокие шагреневые сапоги, желтый кожаный ремень через плечи, и на поясе болтались два револьвера и патроны. В общем, вид его мало гармонировал с высокой и ответственной должностью военного министра, скорее — он был похож на атамана разбойничьей шайки, оперирующей на большой дороге.
За спиной Троцкого, почти вплотную с ним, стояла, как черная туча, толпа матросов; их было очень много, человек тридцать-сорок, и все они были одеты в черные матросские куртки с золотыми пуговицами и увешаны накрест через плечи патронными лентами, а на поясах имели кортики и наганы, многие — по два. С лицами одно безобразнее другого, они имели вид бандитов, и можно с уверенностью сказать, что на конто[1429] каждого был не один десяток несчастных жертв.