Полковник Я.М. Розенбаум, поступивший в этот период на службу в Народную армию и получивший приказ формировать в Хвалынске полк, вспоминал о знакомстве с Махиным: «До Хвалынска добрался 22 июля. В тот же самый день под проливным дождем ходил к начальнику группы Махину представлять себя и 23-го утром рано уехал на передовую в деревню Яблонька, где в тот момент действовали пять рот, собранных вместе за неделю до этого. Хвалынск — совершенно русский город: неубранные улицы утопают в грязи и навозе, дома маленькие и грязные. Пару домов еще можно было бы назвать красивыми, но на тот момент грязь заполонила все.
[Под]полковник Махин на вид был суровым человеком. Полковник Генерального штаба, по взглядам социал-революционер. Из-за этого он мне совсем не понравился, потому что военный человек не должен принадлежать к какой-либо партии, а должен сохранять нейтралитет. Когда я сообщил ему, что некоторые офицеры из казаков в Самаре носят погоны, он ничего не сказал мне на это, а лишь недовольно пошевелил губами. В штабе у Махина была сплошная молодежь. Начальником штаба был [штабс-]капитан Руссет, молодой человек лет двадцати. Адъютантами были все совсем мальчишки»[260].
Махин был требовательным начальником, благодаря чему его войска выигрышно смотрелись в сравнении с другими. В частности, продавцов самогона — «спекулянтов, наживающих состояние на деньги жалких, беспринципных или больных людей» во вверенном ему районе Махин предупреждал о том, что они «ответят в 10 раз больше, что для них пощады не будет»[261]. По оценке генерала Н.А. Галкина, части Махина под Сызранью оставались единственно надежными, хотя были потрепаны и устали[262].
Анализ приказов Махина позволяет прийти к выводу о том, что в Поволжье он помимо боевой деятельности активно претворял в жизнь идеи Комуча по созданию революционной армии из сознательных бойцов. Он обращал внимание на агитацию[263] и повышение культурного уровня чинов своей группы. Так, в приказе войскам Народной армии Хвалынского района № 34 от 15 августа 1918 г. Махин отметил, что «в рядах Народной армии должно быть обращено самое серьезное внимание на поднятие культурного уровня ее чинов и развитие сознательного отношения к происходящим [событиям]. В этих целях должны быть использованы все культурные силы частей, а начальствующие лица должны приложить все усилия к тому, чтоб вверенные им части своевременно ориентировались о всем происходящем. Все начальники должны находиться в постоянном общении с подчиненными, стремясь давать ответы на возникающие вопросы»[264]. Пожалуй, это единичный случай среди белых офицеров, в большинстве своем чуждых эсеровской идеологии.
Отряд Махина не имел резервов и не превышал даже в лучшие периоды своего существования 3,5 тысячи человек. Стержень отряда, по мнению одного из мемуаристов, составляла рота чехословаков под командованием Гусарека[265]. Другой автор, правда, полагал, что ядро отряда составляли балаковские мужики (Балаково тогда было городом неподалеку от Вольска на самарской стороне Волги)[266].
Сам Махин действовал на левом берегу Волги, на правом его с 30 июля замещал капитан М.Н. Руссет. Махин развивал наступление на Вольск. Его удар удачно пришелся в стык 1-й и 4-й советских армий (общая численность около 28 000 штыков и сабель, около 80 орудий, свыше 380 пулеметов). В общей сложности войска Махина в ходе наступления продвинулись на 40–50 километров[267]. Фронт стабилизировался в 20 километрах от Вольска. Часть войск во главе со штабс-капитаном Л.Л. Касаткиным двигалась по линии железной дороги на Аткарск. Однако основной удар Махина был направлен вниз по Волге. Судя по всему, Махин рассчитывал овладеть Вольском и Саратовом и соединиться с осаждавшими Царицын донскими казаками, однако наступление застопорилось.
Вопрос о стратегии Народной армии остается дискуссионным. Существуют различные версии причин неудачи. Эсеровских деятелей из Комуча иногда обвиняют в преднамеренном ослаблении сил на саратовском направлении из опасения возможного соединения Народной армии с южнорусской контрреволюцией. Такие опасения были вызваны более правой политической линией Добровольческой и Донской армий, а также риском поглощения этими армиями Народной армии[268]. Вследствие этого якобы возобладало стремление наступать на Казань и далее на Нижний Новгород и Москву.