Официальные представители русской эмиграции, фактически, являются злейшими врагами всякого демократизма… Деятельность этих русских политиков была преисполнена невиданной злобы, нетерпимости и жажды мести. Как будто в Королевство С.Х.С. пересадили часть дореволюционной самодержавной России, которая, откровенно говоря, весьма схожа с Россией большевистской. Официальные российские представители считают либерализм и демократизм самым тяжким преступлением и путают их с большевизмом, который сами они и породили»[575].
Махин горячо протестовал против узурпации власти большевиками и установления однопартийной диктатуры в России: «К сожалению, русская революция перешла границы исторически необходимого: ее судьба оказалась в руках политической партии, которая интересы России и русского народа поставила на последнее место, а на первое — задачу разжечь пожар мировой революции при помощи революции русской. России в этом пожаре отводилась роль фитиля, который, позволив распалить огонь, сам обратился бы в пепел. Большевистские вожди хорошо знали, что ожидает Россию после их экспериментов, но их это нисколько не заботило»[576].
В этом документе были выражены взгляды Махина по самым разным вопросам, в том числе его представления об истории России и путях развития страны. Он, как и прежде, выступал за демократический путь развития страны, не приемля ни белых, ни большевиков. В КСХС Махин выдвинул идею сближения русских беженцев с местной интеллигенцией. Себя и свою организацию он фактически позиционировал как противовес правой эмиграции. По-видимому, власти КСХС также пришли к выводу, что необходимо что-то противопоставить слишком влиятельным в стране правым кругам эмиграции. Тем более что Махин предлагал социальные программы, которые бы способствовали интеграции русских в общество КСХС.
Русская военная эмиграция поспешила отмежеваться от Махина. Районное правление Общества русских офицеров Генерального штаба в КСХС еще в апреле 1924 г. обсуждало вопрос о необходимости уведомить общественность, что Махин и генерал В. И. Сидорин, приехавшие в Белград, в организации не состоят[577]. Этот вопрос для генштабистов-эмигрантов, видимо, казался настолько значимым, что к нему в отношении Махина вернулись еще и летом того же года, отмежевавшись от революционно настроенного товарища по академии 31 июля[578]. После этого в редакцию белградской газеты «Новое время» 16 августа 1924 г. поступило следующее письмо: «М[илостивый] г[осударь] г-н редактор. Не откажите поместить в Вашей газете нижеследующее разъяснение Районного правления Общества офицеров Генерального штаба в Королевстве С. Х.С.: Ввиду поступающих в Районное правление запросов, — как оно относится к деятельности в Королевстве С.Х.С. Генерального штаба полковника Махина, Правление сообщает: 1) Что полковник Махин членом Общества офицеров Генерального штаба в Королевстве С. Х.С. не состоит и 2) Что ни в какой связи с Районным правлением он не находится и деятельность его ничего общего с деятельностью Районного правления не имеет. Председатель Районного правления генерал от кавалерии [А.М.] Драгомиров»[579].
Неудивительно, что в одной из эмигрантских статей отмечалось, что всю работу Федору Евдокимовичу и его сотрудникам приходилось вести «в обстановке самой чудовщиной травли — против него и Земгора — “русских” кругов, организовавшихся вокруг бывшего российского посланника [В.Н.] Штрандтмана, генерала [И.Г.] Барбовича, [А.Г.] Шкуро и прочих “вождей”, предательски пользовавшихся братской поддержкой югославов в качестве русских»[580].
Разумеется, Махин был далеко не прост. Под прикрытием различных культурных и социальных проектов Земгор вел определенную политическую деятельность. Недоброжелатель Махина и секретарь Земгора М.В. Агапов утверждал, что Махин был доверенным лицом премьер-министра КСХС Николы Пашича и занимался «вербовкой разных авантюристов и мошенников»[581]. Якобы Махин поддерживал албанского политка А. Зогу, ставшего в результате государственного переворота 1924 г. сначала президентом Албании, а затем и ее королем.
Агапов намекал, что ради этого Махин ездил в Черногорию: «Мне неожиданно вспомнилось, что Махин действительно ездил в Черногорию. Этой поездке предшествовали частые встречи с его другом Андро П. Поповичем (известен как редактор “Военного альбома”), в ходе которых упоминались Ахмед Зогу, Албания, Италия и ее экспансия в Албании.
Не помню точно, когда Махин ездил в Черногорию, но это в любом случае было в 1925 г. Для всех сотрудников Земгора его поездка прошла под покровом секретности. И мне он поначалу говорил, что собирается в… Париж. Чуть позже с некоторой неохотой признался, что не может поехать в Париж, а придется на несколько дней отправиться в Черногорию, но для чего — говорить не хотел. Таким образом, я до сих пор не знаю, куда он ездил и чем занимался. По возвращении он ничего не рассказывал.